Если вы хотите сегодня взглянуть на те крупные силы, которые действуют в мире, вам надо взглянуть на то, что развивается между - сейчас хочется сказать по-немецки и перевести слово Антанты - «духовными конституциями» ведущих личностей, выросших в более ранних условиях. Живёт ли ещё, как раз, там прямолинейность, честность? Живёт ли ещё там здравый смысл и открытость? Живет противоположно всему этому, и причём живет так, что человек при этом убежден, что он честный, открытый человек, поскольку то, что, собственно, действует, стало бессознательной привычкой. Как, собственно, Вильсон мог быть обманутым так, как это описывал Кейнс? Люди, которые до сих пор не могут убедить себя в том, что такой абстрактный теоретизирующий дух, как Вильсон, является несчастьем для Европы, часто выступают в его защиту: мол он, этот Вильсон, слишком плохо знал европейские условия, - ну, гипотетически допустим, хотя я не считаю, что Вильсон слишком плохо знал европейские условия. Ведь, Вильсон написал работу о государстве, охватывающую почти 500 страниц, в которой он во всех подробностях описывает условия в европейских государствах, государственные, правовые и так далее. То есть, мы стоим перед фактом: Либо неверно то, что Вильсон был незнаком с европейскими условиями, либо ведущая фигура современности пишет работу о европейских условиях, которые имеют решающее значение для Америки, не зная этих европейских условий. Как раз, последнее пролило бы яркий свет на всю поверхностность нашего времени, на всё, что исходит только из духа поверхностности, и не вовлекается в то, что живёт в глубине основания вещей, как действительная причина нынешних событий, нынешнего развития и всего становления человечества. Но за тем, что я представил, стоит ещё нечто гораздо более важное.

8

Прошло уже много лет с тех пор, как во время одного из циклов лекций в Гельсингфорсе (Helsingfors), - в то время, когда Вильсона повсюду превозносили, поскольку в то время вышли два его важных литературных произведения, - я обратил внимание на нечто такое, что характеризовало всю вильсоновскую духовную конституцию. Вильсон тогда сказал однажды: Если взглянуть на время, в которое жил, например, Ньютон, великий физик, то обнаруживается, что, например, в конституционном праве, или у тех, кто осмысливает хозяйственные и экономические отношения, для этих экономических и политических отношений можно найти те же формы мыслей, тот же образ представлений, какие Ньютон, физик, создал для физиков. - И тут Вильсон говорит: От такой зависимости образа мышления в отношении общественных, политических или экономических условий нам надо освободиться; сегодня мы должны думать о политике, о мировой экономике и так далее в смысле органического. И затем он развивает некий род политических идей, о которых нужно сказать: Как и те, кого он упрекает в том, что они в свое время были зависимы от Ньютона, он, как политик, как экономист, как человек права, является таким же последователем дарвинизма и так же мыслит дарвинистски, как и те, кого он критикует. Дарвин - это мода, - и Но я говорил тогда: Мы живем в такое время, когда мы больше вообще не можем позволить, чтобы наш взгляд на действительные условия общественной жизни был замутнён тем, что приходит к нам с естественнонаучной стороны. То, что приходит к нам со стороны естественной науки, - я уже часто это здесь говорил, - прекрасно подходит для точного исследования поверхности вещей; но то, что хочет формировать идеи о человеческой деятельности, о совместной жизни людей, - это должно входить в более глубокие слои оснований мира, нежели те, в которых вообще нуждается естественная наука. И потому, - говорил я, - такой образ мышления, как образ мышления Вудро Вильсона, в наше время, как раз, опасен.

9

Это было задолго до войны, это было в то время, после которого Вильсона ещё долго прославляли как мирового героя. Сегодня же важно: увести свой взгляд от всего того, что удерживает человека только на внешнем. Необходимо стать в состоянии сосредоточить взгляд на более глубоких причинах происходящего. Но это, уважаемые присутствующие, пытается сделать то мировоззренческое направление, которое из столь же научного духа, как и естествознание, углубляется в духовно-душевное в человеке. Это антропософски ориентированная духовная наука, которую я вот уже почти два десятилетия, - с каждым годом всё чаще, - представляю здесь на моих лекциях в Штутгарте.

10

К чему же нужно стремиться для нашей духовной жизни в смысле той духовной науки, которая здесь имеется в виду? Лишь кратко я хочу указать на то, что эта духовная наука приходит к своим результатам, ведь, не внешним путем, а посредством того, что вначале человек выполняет определенные, - обозначая это интеллектуально, - упражнения. Человек должен говорить себе снова и снова то, что я характеризовал в одной из моих последних лекций в виде сравнения. Я говорил: Если пятилетний ребенок возьмет в руки том гётевской лирики, - он не будет знать, что с ним делать, во всяком случае, он сделает с ним что-то совершенно иное, чем то, для чего этот том был создан. Но когда он станет на десять лет старше, он за это время проделает определённое развитие, достигнет определённой зрелости, и тогда будет знать, что делать с этим томом лирики. - Духовный исследователь, который имеется здесь в виду, говорит себе: С той формой сознания, которой мы пользуемся в обычной жизни, и которую также применяем в общепринятой науке, мы стоим перед высшими мировыми силами так же, как пятилетний ребенок стоит перед томом гётевской лирики. Так, в каждом человеке дремлют силы, которые он может развить из себя сам, и которые тогда открывают ему другое, духовное знание мира, которое, прежде всего, показывает ему, что естественно-научным мышлением человек, конечно, проводит грандиозные исследования поверхности вещей, что в этом отношении естественная наука должна оправданно достигать своего величайшего триумфа. Они показывают ему, однако, что естественнонаучным способом мышления мы никогда не проникнем за пределы природных вещей, которые задействованы в деятельности человека, если мы не прибегнем к таким методам и способам мышления, которые пронизаны духом, и которыми мы, также полностью научным способом, сможем понять человека и лежащие в нём силы. Но тогда, от такого подхода к человеку вообще, мы приходим к совершенно иному восприятию мира, нежели с помощью общепринятой духовной жизни, в которой мы застряли сегодня.

11

В отношении этой общепринятой духовной жизни хотелось бы вспомнить глубоко врезающиеся в сердце слова, которые Гёльдерлин (Hölderlin) говорил, когда его дух был ещё светел, тонок, чувствителен к тому, что присутствовало в его культурном окружении. Гёльдерлин, погружённый в гармоничную человечность древней Греции и полюбивший её, воспринимал людей вокруг себя, - с некоторым преувеличением, как это, вероятно, делает такой ум в то время, - таким образом, что, сравнивая их с греками, он характеризовал их следующим образом. Он говорил: Живут ли среди нас обычные люди-немцы? Я не вижу вокруг себя людей, таких, какими были греки; я вижу служащих, учителей, профессоров, но не людей; я вижу адвокатов, людей искусства и учёных, но не людей; я вижу вокруг себя молодых и степенных людей, но не людей; что мне не хватает в моём окружении, так это совершенной, полной, развитой в себе человечности (Menschentum), которая также способна обрести гармоническое отношение ко вселенной. - Такая человечность, сознательно-бессознательно, чувственно-сверхчувственно, жила также в Гёте, и, из такой человечности, например, вышло то, что сам Гёте ценил даже больше, чем свои стихи, - хотя после Гёте это было так мало понято: его естественно-научные творения. В этих естественнонаучных направлениях мысли Гёте живёт, как раз, не односторонний физик, когда он основывает учение о цвете, не односторонний ботаник, когда он описывает растение, не односторонний анатом, когда он характеризует кости человека, а в этом образе мышления всегда и во всём живёт весь человек целиком; и этот целостный человек ухватывает в отдельных фрагментах природы то, что может открыться, как раз, только тогда, когда оно переживается во внутреннем человека в своём действии на всё человечество. С течением времени в противоположность этому мышлению всё больше и больше выступало нечто такое, что так много хвалили, хотя нередко и критиковали: специализация во всех областях жизни, та специализация, которая вошла в наше высшее знание и оттуда распространила своё действие, например, вплоть до области народного воспитания. Эта специализация делал людей физиками, ботаниками, адвокатами, профессорами, учителями и так далее, но она вытесняла из них людей. И мы должны себя спросить: Действительно ли это требование самого знания, что это знание развивалось в последнее время таким образом, что знание, ведущее к мировоззрению, раскололось на те мелкие части, в которых человек потерял человеческое и не мог больше сохранять своё видение мира? Снова и снова выдвигаются несколько авторитетных личностей, которые представляются так, будто они и есть само знание. Но тот, кто сможет взглянуть на развитие нового ¹⁸ времени, обнаружит, что это не так. Он увидит знание и стремление к абстрактному единому государству в том виде, в каком оно развивалось в цивилизованном мире за последние три-четыре столетия. Он увидит, что это единое государство, всосавшее в себя всё, что мы хотим сегодня расчленить посредством импульса трёхчленности социального организма, со своей кашей, состоящей из духовной, правовой и экономической жизни, превратилось в материю физиков, химиков, профессоров и учителей, короче говоря, специализированных людей, которые и должны занимать посты в таком государстве, если оно следует своим принципам. Это единое государство стало тем, что высосало из людей то, что так любил Гёте, и что так не хватало Гёльдерлину в его немцах. Духовная наука - это то, что хочет вернуть эту полную человечность сегодняшнему человечеству, потому что только из этой полной человечности может выйти то, что в то же время является познанием, что является человеческим чувствованием, то есть, действительным правом, и в то же время разумной экономической жизнью.

¹⁸ Новое время разделяют на два периода:
1. начинается с открытия Америки Колумбом (1492 год) и завершается окончанием наполеоновских войн (1815 год);
2. («новейшее время») начинается с открытия Венского конгресса (1815 год) и завершается началом Первой мировой войны (1914год). Прим. пер.

12