Уважаемые присутствующие! Условия общественной жизни цивилизованного мира за последние 50 лет нельзя охватить простым взглядом; взаимоотношения в этой жизни стали трудно просматриваемыми, запутанными. Из того, что можно было бы назвать великим, а именно из экономического подъема до 1914 года, выросли сегодняшние беды; в процесс нашего падения вторгаются сложнейшие обстоятельства, благодаря самым разнообразным фактам, - фактам, которые, в свою очередь, очень сложно ухватить. Неудивительно, что у человека, которому сегодня приходится жить во время упадка, который должен работать, должен к чему-то стремиться, из глубины души поднимается тоска по подъёму, что человек, вначале где-то в узком кругу, задаёт свои вопросы и пытается понять, как можно было бы улучшить то или иное в отдельности. Но, ведь, очевидно, - тот, кто взирает на сегодняшние обстоятельства, должен видеть, что сегодня от упадка к подъёму в ближайшем будущем может привести ни что иное, как понимание великих задач времени, понимание великих задач времени из определённых источников, которые, собственно, не могут лежать в пределах какой-то узкой области. Насколько это получится в один вечер, я постараюсь сегодня попытаться простыми словами описать отдельные такие великие задачи времени, - я бы сказал, перед лицом таких задач больше ничего и не остаётся.

1

Кажется, что если и есть что-то, что подсказывает нам, как нам следует противостоять великим вызовам, так это великие ошибки, которые были сделаны за это время. Всю нашу общественную жизнь в её непосредственном нынешнем развитии отмечают сегодня два этапа, и мне кажется, что эти этапы указывают не только на внешние, экономические условия, но указывают также и на правовые отношения, на моральные и особенно духовные условия в пределах современной цивилизации. Но если вы назовете эти два этапа, Версаль, Spa[in? Испания?] и всё, что за ними последовало, если вы вспомните всё, что они нам принесли, то становится довольно сложно их охарактеризовать, поскольку сегодня трудно кого-то заподозрить в стремлении к определенной объективности. Мнения людей резко противостоят друг другу: тот, кто, как принадлежащий центрально-европейской цивилизации, хочет судить о Западе, может быть уверен, что его объективность покажется очень и очень сомнительной для человека Запада. Поэтому я пока лучше придержу своё мнение о том, что произошло в Версале; я хотел бы больше опираться на суждение англичанина Джона Мейнарда Кейнса (John Maynard Keynes), написавшего важную книгу «The Economic Consequences of the Peace», «Экономические последствия мирного договора», о которой я уже упоминал в своих лекциях в Штутгарте, но с другой точки зрения, нежели сегодня.

2

Ведь, Кейнс был человеком, который до определенного момента, пока он не стал для него слишком хаотичным, занимал превосходное положение на переговорах в Версале, и он рассуждал [в своей книге] о том, что произошло, а также о том, что, по его мнению, должно было произойти. Можно сказать, что в трех предложениях он примерно резюмирует то, что поражает в фактах Версаля, которые так симптоматичны для наших дней. Я бы сказал, что в трёх предложениях он в общих чертах резюмирует основное, такое симптоматичное для нашей современности, из фактов Версаля. Он, англичанин, которого Ленин совсем недавно назвал «английским обывателем», сказал совсем просто: Ничего, абсолютно ничего не произошло в Версале для выполнения той великой задачи, которую имели бы те, кто мог бы чувствовать себя победителем. Что сделал Клемансо (Clemenceau)? Он разрушил экономические ресурсы Европы, и ничего не сделал для восстановления экономики самой Франции. Что сделал Ллойд Джордж (Lloyd George)? Он провернул некоторые дела, благодаря которым, он мог бы некоторое время блистать в Лондоне. Что принёс Вильсон? У Вильсона были добрые намерения в отношении того, что было правильным и справедливым, - полагает Кейнс, - но у него не было никакого пути каким-то образом претворить в жизнь то, что он, возможно, имел в виду из лучших побуждений. Трое самых важнейших мужей, они совершили великие ошибки времени.

3

А теперь посмотрим, что, собственно, выросло из этих ужасных событий, разыгрывавшихся с 1914-го года, для Германии. Мне, ведь, не надо это вам описывать. На юго-востоке от Германии образовалось сравнительно большое государство Чехословакии. Рожденное национальными аспирациями (устремлениями), всё, что там управляет, оказывается экономически бессильным по отношению к тем задачам, которые ставятся для этих областей, как раз, экономикой. К северу от неё Польша. Теперь вам нужно только вспомнить последние несколько недель, чтобы, с одной стороны, увидеть, как то, что там образовалось, привело только к беспокойству в Европе; а с другой стороны вам нужно лишь вспомнить беспомощность ведущих европейских деятелей перед лицом того, что там бурлит и кипит. Надо только подумать о трагикомизме трансформации взглядов от польских «поражений» к польским «победам», о том, как без какого-либо мнения, без масштабных направляющих принципов, склонялись сегодня к одному, завтра - к противоположному. И если пойти дальше на Восток, то сегодня может показаться, - особенно если принять во внимание разрушительные условия в Италии, - будто ленинизм и троцкизм не имели никаких других руководящих принципов, кроме как, из феноменальной мании величия, развить все те силы, которые могут служить для уничтожения всего достигнутого современной цивилизацией. Немцы Австрии повержены на землю, не говоря уже о Венгрии, где разыгрывается печальное зрелище, когда члена партии, ещё совсем недавно стоявшей у руля, связанного проводят по улицам, а затем в элегантном роскошном туалете какие-то дамы тычут ему в глаза зонтиками. Это описание можно было продолжать ещё долго, и можно было бы видеть, что возникло для человечества из обстоятельств, сложившихся с 1914 года.

4

И если посмотреть на то, что исходит от личностей, которые как-то участвуют в этом ужасном процессе упадка, - от личностей, которые зачастую даже предаются трагикомическим иллюзиям подъёма, который мог бы быть вызван их намерениями, - то хотелось бы сказать: По своей недальновидности, ограниченности, речь, которую Ленин произнес на втором съезде Третьего Интернационала, где он снова, в старом марксистском стиле, обложил западный капитализм всеми так часто повторяемыми банальностями, была прямо-таки монументальной. Если, с определенной всемирно-исторической точки зрения, углубиться в то, что было сказано в этой масштабной речи о том, как переросший в капитализм империализм тиранизирует пять седьмых человечества, то сегодня, с другой стороны, всё же должен быть поставлен вопрос: Что стало бы со всей современной цивилизацией, если бы, в конце концов, не произошло накопления капитала? И не надо ли спросить: Разве не очевидно, что после такого гигантского вложения сил в последнее время, такое накопление капитала способствовало также и прогрессу человечества? Можно ли ещё сегодня обойтись такой абстракцией по отношению к нашему разрушающемуся миру, которая только прокламирует борьбу, опять же, в совершенно абстрактной форме, или не нужно ли спросить: Разве в основе нашего упадка, особенно когда звучит эта нота, не лежит нечто моральное? Не путают ли, как раз, такие борцы, как Ленин, вредность вообще капитализма с тем видом моральности, или, лучше сказать, аморальности, с которым действовал этот капитализм? Нельзя ли проследить и эту духовную ноту в действии капитализма? И не придём ли мы тогда к более глубоким импульсам, нежели те, которые сегодня постоянно декламируются, и декламация которых всё же принесла так мало практических результатов для улучшения?

5

Тут характерный аналог для сегодняшней духовной, правовой и экономической ситуации опять-таки исходит от Кейнса, англичанина, резко осуждающего западные власти, но звучит он немного иначе, чем слова Ленина. Кейнс, например, говорит: Да, в Версале случилось ужасное. Вместо того, чтобы делать что-либо для восстановления Европы, было сделано всё, чтобы превратить Европу в груду обломков цивилизации; нечто плохое у нас уже есть, ещё более плохое принесут следующие года. - Я цитирую не дословно, а согласно смыслу сказанного. И еще более странным образом Кейнс подходит к некоторым вещам, лежащих в основе духовного состояния, которое привело нас в это сегодняшнее положение. Интересно, как этот человек, который в продолжении недель присутствовал на переговорах, которые вели Вильсон, Клемансо и Ллойд Джордж, - как этот человек объясняет себе, что на самом деле привело к тому, что этот Вильсон, который своими абстрактными Четырнадцатью Пунктами вскружил головы так многих людей, потерпел полную неудачу. Для англичанина Кейнса это становится значительной проблемой, а тут выплывает нечто очень странное.

6

Кейнс конструирует то, - как я сказал, исходя из положения Вильсона, - как другие участники делали всё, чтобы ввести его в заблуждение, чтобы не позволить ему обнаружить свои действительные намерения. Странная психологическая игра, которую описывает и анализирует Кейнс, которая, я бы сказал, глубоко и значительно бросает свет на всё состояние культуры настоящего. Кейнс, очевидно, думал, что если бы Вильсону сказали, что Франция хочет, чтобы немцам Австрии не было позволено объединиться с немцами Германии, если бы это было ясно и чётко высказано так, что Вильсон услышал бы эти слова, то его чувство справедливости восстало бы против этого. Теперь надо видеть борьбу такого тупого менталитета ¹⁶, - если мне будет позволительно использовать такое слово Антанты, - как это делает Кейнс, делая его объектом наблюдения. Кейнс говорит: Да, люди, окружавшие Клемансо и Ллойд Джорджа, не говорили: «Немцам Австрии не разрешается объединяться с немцами Германии», потому что Вильсон воспротивился бы этому; поэтому они говорили: «Независимость германской Австрии должна быть гарантирована договором с державами Антанты до тех пор, пока Лига Наций не вынесет иное решение». Это Вильсон понял: независимость, свобода австрийских немцев должны быть гарантированы. - Если бы ему сказали: Им будет запрещено объединяться с немцами Германии, то Вильсон то, что он понял, как свобода и независимость, воспринял бы как высшую степень принуждения. Если бы ему сказали, - так рассуждает Кейнс дальше, - «Данциг ¹⁷ должен стать польским городом», он был бы против; это очевидно противоречит Четырнадцати Пунктам. Поэтому ему говорили: «Данциг будет свободным городом, но все таможенные дела должны быть заботой Польши, как и надзор за всеми транспортными делами, и Польша должна стать защитниками прав проживающих там поляков». О, это звучало совсем иначе, нежели то, что Данциг должен стать польским городом. И можно сказать прямо: Да, если это высказывать таким образом «Данциг должен стать свободным городом», то тупой менталитет Вильсона воодушевлялся. Но если бы ему сказали, что Данциг должен стать польским городом, то это противоречило бы точке зрения Вильсона о том, что каждый народ должен быть приведен к свободе. И далее, если бы Вильсону сказали, что Антанта должна взять на себя контроль за немецкими реками, то он не смог бы с этим согласиться; но ему сказали: Судоходство, проходящее через несколько государств, является международным делом. Этим Вильсон снова остался доволен.

¹⁶ Понятие «менталитет» первоначально пришел из английского языка и пришел в Германию через французский язык незадолго до Первой мировой войны. В Англии этот термин оставался чисто философским, тогда как в Германии и Франции термин также нашел свое применение в повседневном языке (Антанта — джентльменское соглашение между Англией, Францией и Россией). Прим. пер.

¹⁷ Danzig - современное немецкое название Гданьска, города в северной Польше, административный округ в составе Пруссии и Германии (1815-1919). Вольный город Данциг - город-государство под управлением Лиги Наций (1920—1939). Прим. пер.

7