Интересно то, что, чем дальше мы отходим от азиатских народов и приближаемся к европейским, а именно, к народам центральной Европы, мы обнаруживаем у них особенно проявленным в повседневной жизни тот член человеческого развития, который мы можем обозначить как ритмическая система. Как раз, те народы, которые населяют не Восток, не Запад, а именно Центральную Европу, - и расцвет среди этих народностей выступил в основном в немецком народе, - эти народы имеют в качестве своих повседневных характеристик то, к чему индиец стремится как к идеалу высшего человека. Но есть различие в том, приобретает человек нечто собственными усилиями, свободно, или имеет это инстинктивно-естественно. Центрально-европейский человек имеет естественным образом то, что восточный человек из своего обмена веществ, тесно связанного с Землёй, должен вначале развить. Поэтому для европейского человека повседневным и естественным является то, что азиата является идеалом, а идеалом для него должно быть нечто другое. Таким идеалом для европейского человека становится то, что, в свою очередь, находится ступенью выше: мыслительная жизнь, как она привязана к нервно-чувственной жизни.

12

Этот центрально-европейский человек, - это то, как развивается его стремление внешним образом [в своих художественных творениях] сформировать то, что духовно-научной точке зрения является связанным, как раз, с инструментом ритмической жизни. У восточного человека в его художественных творениях есть нечто, вроде необузданной фантазии; это действительно нечто такое, что поднимается, как испарение внутренней земной активности, как дымка над водой. Ритмическое, внутренняя замкнутость, которая является чем-то существенным в жизни центрально-европейцев, - это, ведь, произвёл древнегреческий народ, из которого вышло так многое для всей современной цивилизации, особенно для того, что мы называем искусством Европы. То, что для нас находит выражение во внутренней гармонии земного человека, где преобладает ни вещественное, с одной стороны, ни эфирно-духовное, с другой стороны, а где приходит к своему выражению средний человек, - это то, к чему стремился грек. Взглянем на творения восточной фантазии: они склоняются к одной из этих сторон. Только в Греции человеческий образ, - в художественном отношении, - принимает своё гармоническое округление, свою внутреннюю завершённость. Это так, поскольку [центрально-европейский] человек находится в среднем члене своего существа, в ритмической системе. Если он представляет себе некий идеал, то это то, что он пытается достичь посредством диалектической логики, посредством своего научного воспитания; это использование органов мышления, так же, как у индийца - это использование в человеческом существе органов, связанных с ритмом. Как индийский йог сидит и пытается душевно-духовно организовать дыхание, так что это поднимает его над обычным человеком, так центрально-европеец, - у которого инстинктивно развивается и делает его человеком то, что протекает в ритмической системе, в циркуляции крови, в дыхании, - воспитывается из того, чем является мыслительная жизнь. И эти мысли, как раз, у лучших индивидуумов Европы принимают такую форму, чтобы быть переводчиком, интерпретатором того, чем является человек, как таковой. Это то, что бросается нам в глаза, когда мы переходим от углубления в художественную продукцию восточного человечества к углублению в художественную продукцию европейского человечества. Относительно восточной художественной продукции дело обстоит так, что мы сами видим в высших духовных творениях нечто, вроде цветов земного развития; человеческие уста существуют, как бы, только для того, чтобы позволить Земле себя выразить. У центрально-европейского человека, уже у грека, это не так. У сегодняшнего центрально-европейского человека, - если он следует своей собственной природе и остаётся верен самому себе, - это так, что, если он хочет высказать нечто высшее, он высказывает всё то, чем он является как человек сам; он хочет позволить себе отдаться признанию того факта, что самопознание человека является самым благородным плодом человеческого устремления. То, что представление человеческого в окружении человека, в природе и истории, является самым благородной человеческой деятельностью, - это, в конце концов, является у центрально-европейца самым существенным, если этот центрально-европеец отдаётся своей собственной природе и существу.

13

Поэтому мы видим, как только в Центральной Европе могла возникнуть такая замечательная идея, как та, которая излучается из книги Гёте о Винкельмане (Winckelmann), я бы сказал, как солнце новейшей культурной жизни. Там, где Гёте в своей книге о Винкельмане обобщил, в качестве своего мировоззрения, всё, что жило в этом чудо-человеке, в отношении высоких ощущений, глубоких мыслей, силы воли, он сказал: «Искусство выступает потому, что, когда человек оказывается на вершине природы, он снова видит себя как всю природу, которая, в свою очередь, должна создать в себе вершину. Для этого он повышает свой уровень, пронизывая себя всеми совершенствами и добродетелями, вызывая выбор, порядок, гармонию и значение, и, наконец, поднимая себя до создания произведения искусства, которое, наряду с его прочими поступками и трудами, занимает своё блестящее место». Человек, как бы, создает из своей собственной духовности новую природу. Эта направленность всех человеческих сил на понимание самого человека, - это то, что, в отношении народности, совершенно особенно проявляется у человека Центральной Европы, если он остаётся верен себе; это отступило только в новое время. Но у человека из Центральной Европы есть все основания, чтобы настроиться на то, - как раз, если он следует своему собственному существу, - что он, должен и обязан прийти к этой оценке, пониманию собственно человеческого, проникнуться этим собственно человеческим.

14

Но если взглянуть на Восток с его народами с ещё более духовной стороны, с более духовной точки зрения, то мы обнаружим, что эти восточные народы развили духовность, которая обуславливает сознание связи человеческой души с божественным, как раз, благодаря тому, что они являются людьми обмена веществ, поскольку для того, чтобы иметь целостную природу, человек внутри себя должен противопоставить то, что у него нет от элементарного мира, поскольку это противоположное своей природы он должен противопоставить в собственном сознании. И говорить о связи человека с божественным так захватывая человеческое сердце, как это может делать восточный человек, не может ни один человек, принадлежащий к какому-либо другому народу Земли. И потому эти люди, принадлежащие к другим народам Земли, также и тогда, когда они подчиняют себе и завоёвывают восточные народы, когда они хотят стереть их особенности и взамен установить свои собственные законы и порядки, они всё же принимают то, что восточные народы могут сказать о связи человека с божественным, как нечто такое, что является определяющим и для них. И мы видим, как раз, в новое время, как сами погружённые в материализм западные народы ищут прибежища у таких восточных философов как древний Лао Цзе, в китайском мировоззрении, в индийском мировоззрении, - не столько для того, чтобы найти там идеи, сколько для того, чтобы найти там ту страстность, с которой можно просто и сильно ощутить связь с божественным. В восточную литературу углубляются скорее для разогрева чувства связи с божественным, нежели для того, чтобы ощутить её философское содержание. Правда, при этом абстрактная природа европейца часто препятствует его пониманию восточного.

15