В девять лет ребенок переживает полную реорганизацию своего существа: значительное преобразование душевной жизни, значительное преобразование физической телесности. С этого времени он начинает чувствовать себя отделенным от окружающего. Он учится различать между «я» и миром. Умеющий наблюдать видит, что до этого перелома мир и «я» более или менее сливались в сознании. Начиная с девятого года — конечно, приблизительно — человек уже отличает себя от мира. Это нужно обязательно учитывать, воспитывая детей старше девяти лет и подбирая для них учебный материал. Мы правильно поступаем, если до этого времени не слишком отягощаем детей описаниями и характеристиками того, что существует независимо от человека или же рассматривается отдельно от человека. Рассказывая детям истории и сказки, мы говорим о животных и растениях так же, как мы могли бы говорить о людях. Животные и растения персонифицируются, и это правильно, поскольку ребенок еще не различает между «я» и миром; он должен видеть мир похожим на то, что он переживает в себе самом. И это не обеднение, а обогащение жизни ребенка в возрасте до девяти лет. Последнее может показаться вам парадоксальным. Одно оно, высказанное таким образом, действительно парадоксально. Но ведь о детской жизни вообще можно было бы сказать, что она становятся чем дальше, тем беднее. Ударившись об угол стола, ребенок сердятся и бьет его. Иногда можно услышать, как это объясняют тем, что душе ребенка присущ анимизм. Ребенок, мол, оживляет стол, вкладывает в него свою душу. Но между тем это совершенно невозможная теория. Почему? Потому, что ребенок не рассматривает самого себя как нечто преимущественно живое, что распространяется на стол и персонифицирует его. Наоборот, он не считает себя «живее» стола. Ребенок видит стол, и переживание, связанное со столом, ничуть не слабее его переживания самого себя. Ребенок не персонифицирует стол, а так сказать, «остоляет» свою личность, ставит свою личность на один уровень со столом. Поэтому, рассказывая детям сказки или истории, вы должны говорить им о внешнем мире именно так, как они способны его воспринимать. После девяти лет следует начать считаться с тем, что ребенок учится различать между миром и своим собственным «я». То есть с этого времени мы начинаем беседовать с детьми о растениях и животных, как о них говорит естествознание.

3

Я потратил немало усилий, чтобы изучить, как на детей воздействует преждевременное знакомство с естествознанием.

4

Слишком рано преподанные естественнонаучные рассмотрения впоследствии делают ребенка сухим, сухим вплоть до того, что опытный наблюдатель, взглянув на человека, по тенденции кожи к пожелтению    может установить, что ребенка слишком рано знакомили с естественнонаучными понятиями.

5

В возрасте девяти лет наступает время, после которого мы можем давать детям естественнонаучные понятия, но начинать нужно с понятий о живом. По возможности следует избегать минерального, мертвого. Живое, вся остальная жизнь предстает нам в двух царствах, в двух сферах: в царстве животных и в царстве растении. Но если мы попробуем переработать для детей содержание популярных книжек и передать им в доступной форме то, к чему пришли люди в описании животных, в научной характеристике животных, в описании и научной характеристике растений, мы тем самым все же не найдем правильного подхода. Почти про все наши естественнонаучные бестселлеры можно сказать, что это, в сущности, не что иное, как несколько отфильтрованная ученость. С другой стороны, делаются попытки базироваться на естественнонаучном наглядном обучении. В этом направлении также хватает методических разработок. Но при этом совершают противоположную ошибку: здесь слишком много тривиальности. Пытаются, насколько возможно, пользуясь наглядностью, следовать лишь детской природе, не втолковывая ребенку ничего, кроме того, что он уже и так знает. При этом впадают в тривиальность. Многие методические пособия, всевозможные методические введения приводят в отчаяние своей страшной тривиальностью. В школе они могут стать той благодатной почвой, на которой будут произрастать все вредные плоды тривиальности. Тривиальность же, с которой имеют дело в детстве, впоследствии проявляется — как, впрочем, и многое другое, о чём я уже говорил — в опустошенности жизни; по меньшей мере в том, что человек не может с полной радостью оглянуться на свое детство.

6

А это, собственно говоря, есть нечто, в чем человек нуждается. Необходимо, чтобы мы всегда могли оглядываться на наши школьные годы как на райское время. Не потому, что тогда были только радостные события. Кто-то в детстве мог голодать, кого-то, не разобравшись, наказал учитель, — само собой разумеется, не может быть никакого иного педагогического принципа, кроме как наилучшим из доступных способов бороться с такими вещами, — но такое могло случиться. Несмотря ни на что, воспоминания о детстве могут быть оживляющим источником, если хоть с какой-нибудь стороны нам в детстве представилась возможность пережить нашу общность с миром. Общность же с миром у ребенка устанавливается, если мы правильным образом даем ему естественнонаучный материал. И никакой пользы — в этом смысле — не будет от того, что мы дадим последовательные описания классов животных или семейств растений, а затем, чтобы не быть уж совсем сухими, разок сходим с детьми на прогулку и покажем им растения на воле. Конечно, в соответствии с личными данными один учитель достигает большего, а другой меньшего. Действительно, учитель, сам любящий природу, может многое пробудить в детях. Но то, что переходит в человека и в его сердце из духовной науки, — это все же нечто совсем иное, это дает чувство включенности человека в весь остальной мир.

7

Сегодня смеются над тем, что еще в первой трети девятнадцатого века многим казалось, будто весь животный мир — это распростертый человек. Существует множество классов животных. Один класс односторонне сформировался в одном направлении, другой в другом. Мы можем окинуть взором различные классы, семейства, роды и так далее. Человек же один содержит в себе то, что распределено по всем животным. Исходя из этого строилось естественнонаучное рассмотрение, например, Окена. Окен с жаром выступал за это. Например, о низших животных материалистическое естествознание сегодня утверждает, что они существовали в глубокой древности, постепенно совершенствовались и из них возник современный человек, совершенное физическое существо. Не будем вдаваться в частности, поскольку мы занимаемся здесь не наукой вообще, а педагогикой. Но разве не видно, насколько человеческая голова — снаружи костная оболочка, внутри мягкие части — похожа на некоторых низших животных? Возьмите улиток, возьмите моллюсков, они похожи на человеческую голову. А о птицах можно было бы сказать: здесь, в приспособлении к воздуху, в приспособлении к совершенно иному образу жизни наиболее развилось то, что у человека представлено внутренним строением легких. Мысленно удалив то, что живет у человека в конечностях, представив себе все строение тела таким, как будто в приспособлении к жизни в воздухе возобладали внутренние тенденции его организации, вы получите строение птицы. Сравните строение льва или кошки со строением быка, вы повсюду обнаружите, что одно семейство больше развито в одном направлении, а другое в другом. Об улитке мы можем сказать: она почти целиком голова, в ней нет ничего, кроме головы. Только это простая, примитивная голова. А о птице скажем так: она как бы целиком одно лишь легкое, а все остальное дегенерировало. О льве мы можем сказать: лев — это, в некотором смысле, целиком и полностью циркуляция крови и сердце. О быке мы можем сказать: он — целиком желудок. Так, соотнося с отдельными органами человеческого тела, мы можем охарактеризовать самые различные семейства животного мира. Поэтому, если окинуть взором животное царство и все, что разлито в нем по различным животным специализациям, и если затем сравнить это со строением человека — у человека все выравнено, ни одна система не выступает на передний план, все согласовано друг с другом, — то окажется, что у животных системы органов приспособлены к внешнему миру; у человека же системы органов приспособлены не к внешнему миру, а друг к другу. Человек — это цельное, замкнутое в себе единство.

8

Представьте себе теперь, что мы используем все, что можно, — школьный кабинет, каждую прогулку, различные переживания, все это мы используем, — чтобы представить детям, что человек — это как бы компендиум животного мира; в нем все гармонично сформировано и завершено. Животным свойственны односторонние тенденции формирования, и потому ни одно не становится полностью одушевленным. В человеке системы органов гармонически соотносятся друг с другом, и именно поэтому он получает возможность стать вполне одушевленным существом. И если мы сами убеждены в таком отношении человека к миру животных, мы можем найти в себе силы и представить его детям столь живо, что, с одной стороны, данное нами изображение будет вполне объективным, а с другой стороны, ребенок сможет ощутить свою общность со всем остальным миром. Ведь подумайте только, какова в нашу материалистическую эпоху цена обращенным к человеку словам о том, что он — венец творения. Человек не понимает этого конкретно. Он рассматривает себя. Он рассматривает животных. Но он не рассматривает отдельных животных так, чтобы уяснить себе, каким образом та или иная система органов односторонне развита у того или иного класса. Он не предполагает в себе их гармонического единства. Но мы делаем это, и наше познание становится непосредственным чувством, непосредственным ощущением нашего места в мире, и мы прекращаем эгоистически вариться в собственном соку, — тогда наше чувство выходит в мир.

9

Попробуйте вести преподавание таким образом, и вы увидите, сколь плодотворен этот подход для детской души. Под влиянием подобных мыслей о своем месте в мире человек становится все более и более скромным. Материал действительно превращается в средство воспитания. Ведь бесполезно постоянно говорить себе; «Мы не должны преподавать так сухо, мы не должны сообщать детям одни только знания», — если у нас нет никакого пути к тому, чтобы преобразовать учебный материал в средство воспитания. Порой, когда я слышу, как все время повторяют, что такое количество знании, какое теперь дается детям, препятствует их правильному развитию, мне так и хочется спросить: «Что же вы не выкинете весь этот хлам из школы, если уроки ничего не дают?» Этого, конечно, не нужно делать. Школьный материал следует сделать средством воспитания. И естествознание — я имею в виду зоологию — становится этим средством, если развивать его в указанном направлении и если мы не беремся преподавать его детям младше девяти лет.

10