С миром растении все обстоит иначе. Мы не можем показывать односторонность отдельных семейств, а затем находить их гармонизированными в человеке. Способ рассмотрения, оказавшийся столь плодотворным в случае животных, давший нам такую хорошую основу для художественного оформления зоологии, неприменим к растительному царству. Это царство мы не можем рассматривать таким же образом. Растения мы должны характеризовать как принадлежащие Земле, всей Земле.

11

Материализм привел к тому, что Землю рассматривают как состоящий из камней, из минералов шар, а растения как бы воткнутыми снаружи. Такой принцип мы не могли бы применить, скажем, к голове и волосам. В росте волос мы будем видеть нечто, что принадлежит голове. Так же и растения мы должны рассматривать как принадлежащие организму Земли. Мы создаем абстракцию, представляя себе просто каменистую землю, в лучшем случае говоря о присущей ей силе тяжести. О настоящей Земле мы говорим, когда рассматриваем организм Земли таким образом, что считаем растения принадлежащими ему точно так же, как волосы принадлежат голове. Тогда возникает верное чувство, которым действительно может охватить Землю в ее взаимосвязи с миром растений. Для этого Землю надо рассматривать в ходе кругооборота времен года. Занимаясь с детьми ботаникой, мы не должны громоздить класс на класс, вид на вид. Напротив, мы должны призвать на помощь все, что в наших силах, — кабинет ботаники, прогулки, все, что дети могут вспомнить, живые растения, которые можно принести в класс, — и рассказывать, как весна вызывает из земли растение за растением, как они по-разному всходят, как затем наступает май, и земля меняет свой облик, и как летом земля меняется снова.

12

Мы смотрим на явление и исчезновение растений так же, как ребенок смотрит на смену времен года. Мы говорим детям о том, как осенью семена растений возвращаются в Землю, как кругооборот начинается сызнова. Мы смотрим на землю как на единый организм и прослеживаем расцвет и увядание растений. Мы сообщаем детям названия — названия ведь это условность, — только когда подводим их к этому. «Посмотрите на это растение, оно растет под деревьями или возле них. Оно расцветает в мае, у него пять лепестков, это — лютик. Он связан со всей жизнью Земли в мае», — и так далее; так, что вся ботаника предстает в виде годичного цикла жизни Земли. А затем можно обратиться к более сокровенным процессам: как некоторые растения цветут на Рождество, как другие растения долго выжидают своего часа. Можно рассказать о жизни травы, которая летом украшает Землю, а потом вянет, о том, как растет дерево, и так далее. Нельзя рассматривать просто растение за растением: пусть это всегда будет Земля, живая Земля, вместе с ростом ее растений.

13

Так мы установили в природной жизни Земли два удивительных полюса. В животном царстве присутствует нечто, что повсеместно указывает на человека. Человек ощущает себя как бы синтезированным из односторонностей животных. Мы не рассматриваем ни одно животное само по себе, но всегда указываем на те свойства в человеке, которые это животное особенно односторонне развило. Животное царство предстает нам разветвленным на различные специализированные направления человеческим царством. Как я уже сказал, современные люди смеются над такими вещами. Хотя, конечно, в первой половине девятнадцатого века здесь порой доходили до гротеска. Такие люди, как Окен, выражались столь гротескно, что я не решусь их защищать. Они говорили: язык — это каракатица. При этом Окен имел в виду справедливый принцип. Он искал нечто характерное в каждом отдельном виде животных. Он сравнивал это затем с различными органами человека и в случае с каракатицей, например, обнаружил ее огромное сходство с языком; язык — это каракатица. Желудок — жвачное животное и так далее. Это, как я говорил, опять-таки крайность. Нет нужды доходить до такого. В то время еще не умели правильно понимать эти вещи. Но сегодня, сегодня мы описываем весь животный мир как разветвляющийся на различные специализации, а человека рассматриваем как их синтез. Все, что мы вместе с детьми примечаем у животных, мы «примеряем» к человеку. Обращая взор ребенка вовне, мы проводим перед ним, так сказать, элементы его человечности.

14

В мире растений мы имеем как раз противоположное. Там мы совершенно забываем о человеке и рассматриваем растительное царство целиком и полностью в его взаимосвязи с Землей, с той планетой, по которой мы ходим. В одном случае мы ставим животное царство в теснейшее отношение к человеку, в другом случае — растительное царство в теснейшее отношение к тому, что лежит вне человека, что объективно. Иначе говоря, с одной стороны, благодаря рассмотрению животного царства мы пробуждаем опирающееся на чувство понимание этого царства и самого человека; с другой стороны, мы воспитываем у человека объективный взгляд на Землю как на организм, по которому он ходит и на котором он живет и в котором от него отделено то, что он наблюдает в росте растений, в годичном цикле их жизни, в сохранении и продолжении их жизни в будущем и так далее, Благодаря двоякому характеру рассмотрения мы вносим в душу ребенка то, что можно было бы назвать равновесием между чувством и интеллектом. Односторонняя интеллектуализация, действующая столь искушающе, оказывается вынужденной отступить. Поставьте перед своим внутренним взором растение, травянистое растение, как оно вырастает из Земли — корни в Земле, наверху стебель и листья, поднимающиеся до самого цветка. Почувствуйте живо связь растения с Землей и, наблюдая его весь год, оживляйте это чувство, переживая, как распускается цветок, когда солнечный свет как бы соединяется с тем, что поднимается от Земли. И если это вошло в вас как чувствующее познание, как познающее чувство, если таким образом вы от весны до осени переживаете рост растения, вам тогда открывается следующее. Рассмотрим дерево. То, что появляется на нем каждый год, можно пережить как появление однолетнего растения, которое коренится на дереве так же, как однолетнее растение коренится в Земле. В определенном смысле огрубевшая древесина тождественна Земле. Возникает могучий образ: с ростом дерева — вверх возносится сама Земля и то, что под Землей. Там, где нет деревьев, где растут лишь однолетние травы, там силы, иначе поднимающиеся по стволу, остаются в самой Земле. И подобно тому, как циркуляция древесных соков вызывает ежегодную вегетацию, так и подземная циркуляция, идентичная с циркуляцией в стволе, вызывает рост однолетних трав. Так рассмотрение дерева связуется с рассмотрением Земли — совершается вхождение в сферу живого.

15

Если с помощью живых описании Земли и растений, животных и человека удается, действуя просто и наглядно, оживить для ребенка то, что иначе воспринималось бы как мертвое, — и это именно в период с девяти до двенадцати лет, когда ребенок особенно предрасположен, с одной стороны, все определеннее отличать себя от остального мира, а с другой стороны, он интенсивно подсознательно воспринимает связь человека с животным царством и обособленную от человека жизнь Земли, — тогда в ребенке складывается нечто, что дает ему также верное отношение к исторической жизни человечества на Земле. Тогда оформляются впечатления, с помощью которых впоследствии правильным образом воспринимают историю. До десяти, одиннадцати лет история, само собой разумеется, дается еще в форме рассказов, биографий. С десяти-одиннадцати лет история начинает примыкать к преподаванию естественнонаучных дисциплин, ибо ощущения, пробуждающиеся в детях в результате этого преподавания, оживляют понятия и идеи, сопутствующие обучению истории. Только с двенадцати лет появляется возможность начать опираться на собственное суждение детей. Об этом мы поговорим завтра.

16

Можно сказать, что неспособность правильно увидеть человеческую жизнь и сопоставить ее с жизнью Земли, проистекает из того, что на протяжении столетий не культивировалось созвучное природе воспитание. Люди в своих воззрениях на мир сделались ужасно поверхностными. Считая это самоочевидным, говорят, например, что весна — это утро года, а зима — это ночь. Но так ли это в действительности? В действительности это совсем иначе. Когда мы спим, тогда все, что отличает нас от растений, выходит из нас. Когда мы спим, мы, вообще говоря, не вправе выглядеть так, как мы выглядим. Мы выглядим так, в сущности, только потому, что наша человеческая организация ориентирована на душевную и духовную жизнь. Когда же мы спим, мы, в сущности, становимся растениями, стоящими на вершине растительного царства. И мы, как отдельные люди, сравнимы тогда не с чем иным, как с Землей и ее растительностью. Но какому времени года соответствует наше состояние сна? Наш сон соответствует лету, то есть времени, когда растения растут. А какому времени года соответствует наше бодрствование? Подобно тому как зимой растительная жизнь прекращается и как бы отступает внутрь Земли, так у человека в период от пробуждения до засыпания растительная жизнь уступает свое место иному состоянию. Если нам нужна не пустая аналогия, а действительность, следует признать, что сон сравним с летом, а бодрствование — с зимой. Действительность противоположна пустой аналогии.

17

Я всегда стараюсь подходить к проблемам не по-дилетантски, но с должным знанием предмета. И теперь, в заключение, я хотел бы указать вам на один весьма любопытный факт. Я выяснял. не напал ли кто-нибудь из современных исследователей — по крайней мере на след того, что я изложил здесь как результат духовно-научного подхода. — а именно: что Земля, собственно говоря, зимой бодрствует, а летом спит. И вот единственный правильный намек, который, будучи правильно подхваченным, мог бы привести к цели, я нашел в вышедшей в пятидесятые или сороковые годы базельской школьной программе. В этой школьной программе есть статья о сне, и человеческий сон рассматривается там противоположным общепринятому способу образом. Справедливости ради я хотел бы указать на эту школьную программу.

18