Речь идет об опасности односторонности. Человек, по складу своего характера, может приступить к преподаванию или воспитанию с бесконечной серьезностью, с менторским, постным выражением лица, будучи способным только на увещевание, только на серьезность. А другой, если он предрасположен к этому, может вносить в саму манеру преподавания и воспитания слишком мало серьезности. И то и другое приводит к чрезвычайно пагубным для жизни результатам. Это приблизительно так, как если бы кто-нибудь задумался, — по отношению к природе это не проходит, потому что сразу заметна абсурдность; имея же дело с духовным, этой абсурдности не видят, — итак, как если бы кто-нибудь пожелал рассудить: что же лучше, вдох или выдох? Дело ведь вовсе не в том, что лучше — вдох или выдох, а в том, что человеку необходимо вдыхать и выдыхать. Если в тот момент, когда ему нужно делать вдох, он пожелает сделать выдох, это будет противоречить его естеству. И далее. Так же как в человеке существует строгий ритм, следуя которому он совершает в минуту приблизительно восемнадцать вдохов, так и жизнь в целом ориентирована на ритм. И одна из частей этого ритма — чередование юмора и серьезности. Рассмотрим вспышки юмора и серьезности, попробуем познать их природу.

5

Юмор, толкающий человека к смеху или улыбке, — что стоит за ним? Дело в том, что, смеясь или, вследствие юмористического настроения, улыбаясь в душе, человек некоторым образом освобождается от самого себя. Попробуйте подойти к этому, вооружившись ощущением и мыслью. Вы обнаружите, что, находясь в юмористическом настроении, мы как бы освобождаемся от самих себя, делаем как бы шаг на пути ко сну. Но мы не проходим этого пути целиком. Очень быстро мы оставляем его. Мы пребываем в полном сознании. Но шаг в сторону юмора — это и шаг в сторону сна. При этом то, что человек переживает в себе телесно-духовно, он может выразить только несколькими движениями лица. Потеря себя при этом выражается в смехе, в улыбке. Духовно-душевное, то, что в духовной науке мы называем «я» и астральным телом, выделяется из физического и эфирного — впрочем так, что человек держит себя в руках. В смехе человек духовно-душевно «расширяется». Рассмотрим теперь радикальное проявление серьезности: слезы, плач — это во всяком случае одна из сторон серьезности; но такая сторона, которая показывает нам, что живет в серьезности вообще. Это — как бы в-себя-сжатие, это — состояние, когда духовно-душевное глубже связано с физически-телесным, по сравнению с тем, как это бывает, когда мы находимся в ровном, не веселом и не серьезном, настроении. Юмористическое настроение — расширение духовно-душевного; серьезное настроение — сжатие духовно-душевной природы в физически-телесной. Можно сказать — если не стремиться к педантизму и наставительности: в смехе человек — альтруист, в серьезности человек — эгоист.

6

Данное утверждение, возможно, покажется вам уязвимым. Разумеется: все утверждения по сути своей уязвимы, они справедливы не для всей вселенной, а всего лишь для некой ограниченной ее части. Можно, скажем, от всей души проповедовать борьбу с эгоизмом. Но многое ли выйдет из того, что человек борется с эгоизмом из эгоизма, чтобы его считали неэгоистичным, бескорыстным и чтобы он, когда думает о себе, мог доставить сам себе удовольствие считать себя самоотверженным?

7

Гораздо лучше было бы не предаваться иллюзиям, а понять, что уж если кто-нибудь столь эгоистичен, что находит удовольствие в том, чтобы любить многих людей, и если это удовлетворяет его эгоизм, то его положение все же лучше, чем положение того, кто столь бескорыстен, что за свою бескорыстность ожидает похвал или даже, просто думая о себе, погружается в самодовольство. Подобные вещи нужно рассматривать реалистично, а не толковать их в угоду собственному душевному благоденствию. Речь идет о том, что колебания между веселым и серьезным настроением поддерживают духовно-душевную жизнь человека так же, как физическая жизнь поддерживается вдохом и выдохом. И как выдох — это отдача внешнему миру, нечто, в чем человек отчуждается от самого себя, а при вдохе он физически уступает своему эгоизму, так и в юморе человек расширяется, а в серьезности эгоистически консолидируется. Ребенок, благодаря умению учителя, должен постоянно жить в чередовании этих настроений — особенно во время занятий.

8

Но никуда, конечно, не годится, если под влиянием абстрактного чувства долга вы входите в класс, говоря себе: «Ты должен попеременно быть то веселым, то серьезным». Ставить себе такую задачу, разумеется, совершенно нелепо — просто смешно! — это то, чего ни в коем случае не должно быть; ибо никто не может требовать от меня, чтобы после тяжелого личного переживания я приправлял свой урок веселыми шуточками. Отпадет какая бы то ни было нужда ставить себе подобные требования, если духовно-научно подойти к тому, что, собственно, должно воодушевлять на занятиях. Когда к этому приходят духовно-научно, достигается также объективное отношение к частностям. Очень просто. Скажем, в три часа дня я вхожу в класс и должен посвятить занятие определенной теме. Если я подхожу к материалу так, как предлагает духовная наука, если я проработал его так же, как учатся прорабатывать духовную науку, он заставляет меня совершенно отвлечься от внешнего мира, в нем исчезает мое субъективное настроение. Его объективность настолько захватывает меня, что сам этот материал в нужный момент делает меня то серьезным, то веселым, и все совершается само собой.

9

Вот нечто о том, как духовная наука способна оплодотворять педагогическое искусство. Вплоть до изменений в поведении учителя способна она оплодотворять его. Как для восстановления поврежденного дыхания необходим врач, так и человеку, который должен здоровым образом воздействовать на ребенка, необходим целительный приток духовно-научного воспитания, чтобы уметь оставаться при объективности материала. Учитель идет в школу с опущенной головой; возможно, он думает о поразившем его горе. Но вот он переступает порог класса — он пронизан тем, что составляет его сегодняшнюю задачу. Говорит уже не он, говорят не печаль и не радость: сами вещи, сама тема говорит, движет пальцами, когда они должны рисовать или писать на доске мелом. В настоящее время дело вовсе не в том, чтобы выдвигать новые педагогические концепции, дело в том, что должна быть вызвана к жизни новая духовная структура, благодаря которой мы действительно сумеем отвлечься от своей субъективности. Воспитать это, вызвать из человеческого существа мы и стремимся с учителями вальдорфской школы. За короткое время нашей совместной работы уже немало достигнуто из того, что я хотел бы сейчас охарактеризовать. Желая быть сдержанным, я останусь, насколько возможно, в пределах абстрактных характеристик. Я столкнулся с тем, что люди, которые по той или иной причине были несогласны с моим выбором учителей, могли говорить мне: этот, может быть, не вполне годится, он слишком педантичен. Я, однако, не дал ввести себя в заблуждение. Если человек в остальном стоит в правильном отношении к своим духовным, моральным и нравственным способностям, дело не в том, чтобы смотреть, не слишком ли он педантичен, а в том, насколько человек способен свои задатки педантичности адекватным образом поставить на службу человечеству. Требование всегда и во всех случаях искоренять любые задатки педантичности слишком мало считалось бы с жизнью. Именно благодаря духовной науке возможно эффективно нейтрализовать субъективные стороны педантичности. Оказывается, что тот, кто казался несколько педантичным, начав преподавать исходя из духовно-научного настроения, делается на занятиях очень интересным. Дело и том, чтобы действовать исходя не из той или иной предвзятой идеи, а исходя из жизни. Это как раз то, в чем мы нуждаемся в наше время, Социализм хотел бы подогнать мир под одну теорию. Задача же современности по отношению к развитию человечества состоит в том, чтобы действовать исходя из жизни.

10