Все сказанное мной я прошу вас принимать не так, чтобы это становилось чем-то догматическим, но так, чтобы дух сказанного мог быть обращен на самые различные обстоятельства. Легко представить себе, что чье-то мнение о роли древних греков в истории развития западной культуры совсем не похоже на то, которое несколько дней назад я, в качестве примера, положил в основу объяснений о методах преподавания истории; но и другую точку зрения на эту роль можно преподавать по описанной мной методике. Для меня дело заключалось не в том, чтобы нечто догматически высказать о греках, я хотел показать, каким образом к той или иной теме можно подойти с позиции исторической симптоматологии. Я считаю, что для того, чтобы воспитание вело к познанию человека, преподавателю совершенно необходимо учитывать существующую сегодня огромную потребность в одухотворении и одушевлении нашей педагогической деятельности. Отказавшись от какой бы то ни было предвзятости, мы должны внимать тому, что проявляется в детях, — тогда мы будем воспитывать их так, чтобы следующее поколение смогло хотя бы немного возвыситься над социальными недугами, которые столь ужасным образом врываются в нашу жизнь.

13

Тот, кто в состоянии беспристрастно наблюдать жизнь людей, видит, что уже у ребенка при формировании интеллекта обнаруживается то, что столь ужасным образом свойственно человеческой натуре вообще: стремление к удобству. Для правильного формирования интеллекта необходимо — прошу вас сейчас не смеяться над этим парадоксом — воспитывать волю. Интеллект будет здоровым, если при помощи тех методов, которые я описал, мы воспитаем в человеке здоровую волю, если как можно раньше мы введем занятия искусством; ибо искусство укрепляет волю. Мы заботимся о воле и благодаря этому правильно развиваем интеллект. И, наоборот, расширяя кругозор ребенка, возвышая и обогащая его представления — как это должно происходить при преподавании истории и религии, — мы воздействуем на волю. Как это ни странно, но правильное воспитание интеллекта стимулирует волю, а правильное воспитание воли активизирует интеллект. Материализм последних столетий привел к тому, что подобные закономерности оказались покрытыми пеленой ужасного мрака. Сегодня уже просто не замечают того, как стремление к внутреннему душевному удобству противится активности мышления. Эгоизм следует специально изучать, ибо в наше время он действует крайне утонченно, ибо он имеет огромное влияние на формирование души. Необходимо постоянно на это указывать. Правильное направление инициатива воли у детей получит, если мы будем расширять их кругозор, если мы будем подводить их к тому, что действует в мире духовно, что духовным образом действует на Землю со звезд, что духовно действует в истории, что духовно действует в сокровенных глубинах человеческого сердца. Лишь открыв людям духовное мировоззрение, возможно активизировать их волю. Следует осознать это. Мы должны преодолевать в себе известные тенденции. В нашем образе мыслей, в наших взглядах на искусство воспитания присутствует, — хотя бы в этом отношении я позволю себе быть радикальным, — присутствует слишком много от Робинзона.

14

Робинзон и то, что с ним связано, — это симптом нарастания всего филистерского, всего узкопедантичного, узколобого в воззрении на жизнь и, особенно, в нашем обращении с детьми. Образ Робинзона столь подходит к бездушному бюргерскому мировоззрению восемнадцатого века, что он повсюду нашел подражателей. Стоило появиться английскому «Робинзону», как тут же явились «Робинзоны» чешский, польский, немецкий, хорватский. Трудно себе представить, насколько робинзонада распространилась по всей Европе. Робинзон — это такая личность, которая, собственно, вообще не личность; потому что он был в некотором смысле человеком-машиной, оказавшейся в бедственном положении машиной, понуждаемой внешними обстоятельствами спешно делать то, что здоровым образом совершается лишь вследствие сопутствующей развитию человека внутренней активности. Страница за страницей в лице этого Робинзона повествует о себе филистерство. Если бы этот ничтожный рационализм мог сформулировать свое религиозное мировоззрение, он сказал бы: все мы люди ходим под Богом, и человек, в сущности, добр, если его не испортили какие-нибудь внешние обстоятельства. Такой филистерский взгляд на жизнь даже не предполагает, что человек нуждается в живом, пронизывающем его душу духе, духе, которого он видит действующим в истории, вершащим повсюду вплоть до звезд; но Робинзон хозяйничает даже там, где его не читали, — хозяйничает его образ мыслей.

15

Это филистерское мировоззрение должно вновь исчезнуть из среды человечества. По самым тончайшим сосудам оно внедрилось во все, оно звучит отовсюду и так формирует жизнь, что повсюду царит, собственно, одна только неспособная подняться выше определенного уровня посредственность. Робинзон видит прок только в невыдающемся, в негениальном, в усредненном. Я знаю, что у многих смущаются сердца и возникает горькое чувство, когда им указывают на эти робинзонады, на тот интеллектуальный авантюризм европейско-американской цивилизация, которым и объясняется переоценка Робинзона. И можно принять в соображение, что люди прочно срослись с тем, в чем они выросли. Они выросли в робинзоновом образе мыслей. Но можно было бы начать подумывать о том, чтобы освободиться от того, что вросло в современное человечество благодаря робинзонству.

16

Конечно, в определенном смысле Робинзон был своего рода протестом против того, что все больше и больше заявляло о себе в христианстве. Христианское мировоззрение — каким оно стало, не такое, каким оно было заложено в первоначальном христианстве — считало, что человеческая природа испорчена. Рационализм, просветительство восемнадцатого века, исходя из которых написан Робинзон, предполагает, что человеческая природа сама по себе добра, и, чтобы это добро восторжествовало, достаточно лишь устранить всех ее врагов. И то и другое ужасно однобоко. Понятно, что в пику предрассудку об испорченности, изначальной порочности человека должен был возникнуть другой — об изначально доброй человеческой природе. В сущности, это — не что иное, как последние остатки филистерства, но филистерства злостного, сохранившиеся во вдохновенном и вдохновляющем Жан-Жаке Руссо. Он считал, что человек, выросший как дитя природы, сам по себе с превеликой смышленостью будет делать все то, что делал и Робинзон, — хотя, впрочем, для этого нужно еще и влияние французского баптистского священника. Мы не сдвинемся в своем культурном развитии с его современной точки, если будем держать сторону одной из этих крайностей. Они должны быть уравновешены в синтезе. Человек, конечно, по своей природе добр, то есть: добр по своей сущности. Ребенок, вступающий в мир, всей своей готовностью подражать ему возвещает: «Я верю в добро мира, который меня принял». Таково бессознательное суждение ребенка. Однако, как верно, что человек по природе добр, так же верно и то, что его существо становится, так сказать, продуктом жизненных процессов. Свежее мясо — хорошо, но через неделю оно уже не так хорошо.

17

А плохо оно потому, что попахивает. Чтобы теперь употребить его в пищу, нужно как-то избавиться от запаха. По своей сущности человек добр. Однако, если он будет оставаться таким, каким он вступил в физический мир из предшествовавшего рождению духовного бытия, он испортится, — он станет плохим, если в нем не пробудить силу для улучшения самого себя.

18