Существует множество теорий, пытающихся рассматривать каждый последующий возрастной период как вытекающий из предыдущего. Однако все обстоит иначе. Непредвзятое рассмотрение показывает, что плоды игровой деятельности первых семи лет жизни заявляют о себе лишь по достижении двадцатилетнего возраста. В игре ребенка в период от рождения до смены зубов, в ее сновидческой природе действуют силы еще не рожденной духовности человека — можно было бы сказать, еще не поглощенной телом духовности. Я уже говорил вам, что силы, которые до смены зубов действуют в телесном организме человека, после этой смены обретают самостоятельность и обеспечивают возможность образования представлений, возможность мышления; из тела при этом как бы нечто высвобождается. То, что сопутствует игре ребенка, что еще не связано с жизнью, что не преследует никакой пользы, — это, напротив, то, что еще не вошло в тело. Таким образом, душевная деятельность, до смены зубов совершающаяся в теле ребенка, затем обнаруживает себя в качестве способности к образованию понятий, которые может удерживать память. Одновременно с этой деятельностью в ребенке протекает духовно-душевная деятельность, которая как бы еще эфирно парит над ним и которая проявляется в сновидческой природе игры. Она, однако, происходит не во сне, а во внешней реальности. Но происходящее во внешней реальности здесь отступает на задний план. Как семяобразующая сила растения отступает на задний план в листьях, в лепестках цветка и вполне проявляется вновь только внутри плода, так и то, что действовало в игре ребенка, проявляется лишь после двадцати лет, — уже в виде самостоятельного, опирающегося на жизненный опыт рассудка. Попробуйте действительно отыскать эту связь. Наблюдая детей, попробуйте выделить индивидуальные особенности в их игре, вглядитесь в возникающие в соответствии с индивидуальностью каждого ребенка образы и просто гипотетически скажите себе: «То индивидуальное, что мы можем различить в игре ребенка, вновь проявляет себя в особом характере самостоятельных суждений после того, как человеку исполнилось двадцать лет; то есть, в отношении самостоятельных суждений типы людей, достигших двадцатилетнего возраста, различаются так же, как дети до семи лет различаются при игре».

7

Если такая мысль родится для вас из самой жизни, вы испытаете чувство безграничной ответственности в отношении воспитания и преподавания. Вы скажете себе: «То, что я сейчас делаю вместе с этим маленьким ребенком, будет формировать его уже как взрослого человека, когда ему исполнится двадцать лет». Таким образом, вы видите, что для искусства воспитания недостаточно знания жизни детей, но необходимо знание всей жизни человека.

8

Игровая деятельность от смены зубов до наступления половой зрелости представляет собой уже нечто иное. Разумеется, на практике не все так строго разделено, но если стремиться познать что-то действительное для практической жизни, нужно действительно разделять. Тот, кто умеет наблюдать, видит, что игровая деятельность ребенка в возрасте до семи лет индивидуальна по своей природе. Играя, ребенок делается своего рода отшельником, он играет сам для себя. Конечно, ему требуется также и помощь, но все-таки в этот период он ужасный эгоист, помощь он тоже хочет получать один. Общительность, стремление к компании в игре появляется только со сменой зубов. Тогда дети хотят уже больше играть друг с другом. Это происходит со сменой зубов, во всяком случае обычно, хотя есть, конечно, и исключения. После смены зубов ребенок перестает быть в игре отшельником, он хочет играть с другими детьми и хочет в этой игре что-то значить. Это желание что-то значить в игре особенно характерно для периода от смены зубов до наступления половой зрелости. В милитаристских странах — не знаю, принадлежит ли к ним Швейцария, я не берусь об этом судить, — в милитаристских странах мальчики Играют главным образом в солдат, играют в войну — и это очень компанейские игры; в них мальчики стремятся обязательно кем-то быть. Многие — по меньшей мере генералом. В игру вступает компанейский элемент. При этом: содержание игры по-прежнему не ориентируется на целесообразность. Особенностью игр в возрасте от смены зубов до наступления половой зрелости является то, что свойственная им общительность подготавливает переход в следующий возрастной период, когда с наступлением половой зрелости открывается способность к самостоятельному суждению, человек освобождается от господства авторитета и предстает перед другими людьми как обладатель своего собственного мнения. В игре, в отрыве от социальной реальности, это подготовляется уже предшествующей эпохой детства. Таким образом, компанейские игры предваряют собой освобождение от авторитета. Итак, мы можем сказать: ребенку в возрасте до смены зубов игра дает нечто, что, впервые воплощаясь лишь после двадцати лет, выражается в индивидуальном рассудке и индивидуальных суждениях; а подготовляемое в игре от семи лет до наступления половой зрелости, проявляется раньше, между четырнадцатью-пятнадцатью и двадцать первым годом. Это — своего рода перекрещивание. Чрезвычайно важно не упускать из виду того, что способностями нашего рассудка, способностями к приобретению жизненного опыта, способностями, необходимыми нам в социальной жизни, мы обязаны первым годам нашего детства. И напротив, за то, что проявляется в наши подростковые, в наши юные, переходные годы, мы должны быть благодарны времени от смены зубов до наступления половой зрелости.

9

Такое перекрещивание связей между различными периодами в человеческой жизни имеет фундаментальное значение, но психологии оно неизвестно. Собственно, то, что мы сегодня называем психологией, существует только с конца восемнадцатого века. Прежде для описания человека и человеческой души использовали совсем другие конфигурации понятий. Бытующие ныне представления сложились уже в эпоху господства материалистического мышления, поэтому, несмотря на значительность своих предпосылок, психология не смогла развиться в настоящую науку о душе, сообразующую свои выводы со всем ходом человеческой жизни. Я приложил немало стараний к тому, чтобы выявить все самое лучшее в психологии Гербарта. Гербартова психология очень проницательна. Отправляясь от элементарных составных частей душевной жизни, она стремится прийти к пониманию строения души в целом. И эти — замечательнейшее свойство Гербартовой психологии; однако следует обратить внимание и на то, какие своеобразные представления она породила у самих гербартистов.

10

Я весьма близко был знаком с одним выдающимся гербартистом, эстетиком Робертом Циммерманом, который, в частности, написал гимназический курс философской пропедевтики с психологией, где он назвал Гербарта продолжателем Канта в девятнадцатом столетии. Будучи учеником Гербарта, вот что пишет он о своей психологии: «Когда я голоден. я стремлюсь не к тому, чтобы получить пищу, которая утолила бы голод, но к тому, чтобы представление голода ушло и сменилось представлением насыщения. Я всегда имею дело лишь с движениями представлений. Поэтому речь идет о том, что я имею представления, которые встречаются с препятствиями и должны их преодолевать. Пища же являет собой лишь средство для того, чтобы от представления голода я мог перейти к представлению насыщения».

11

Однако, взглянув на человеческую природу не с материалистической, но со спиритуально-духовной точки зрения, мы увидим, что данное воззрение содержит в себе нечто односторонне-рационалистическое, интеллектуалистическое и что необходимо победить эту односторонность и найти психологический подход к человеку в целом. В таком случае психология могла бы чрезвычайно обогатить педагогическое искусство. То, что мы прививаем человеку, то, что мы привносим в него нашим преподаванием, должно быть не просто тем, что ему нужно в данный момент, — это должно быть живым, способным к преобразованию. Мы уже видели, что существуют перекрещивающиеся связи. Необходимо считаться с тем, что заложенное в ребенка в начальной школе проявляется в нем в возрасте между пятнадцатью и двадцать первым годом совсем в другой форме.

12