Все, что еще и сегодня живет как наследие греческой эпохи, может служить мостом к ней. Но далее мы обращаемся к тому, что также живо сегодня, но еще не жило в греческую эпоху. И здесь с учениками речь может зайти о достоинстве, ценности человеческой личности. Речь также может зайти об индивидуальном сознании человека — разумеется, все самым элементарным образом. У греков еще не существовало понятия достоинства человеческой личности. У них было понятие полиса, понятие общества, людей делили на хозяев и рабов, но настоящего фундаментального понятия о человеке не существовало. Об этом будет разговор с учениками. И далее, в беседе с ними мы перейдем к понятию общечеловеческого достоинства, которое — вследствие того, что мы еще, конечно, в недостаточной мере христиане — не столь уж живо в современном человеке; но я бы сказал — может ожить в детях благодаря истории. Как же преподать это понятие общечеловеческого? Поставим перед детьми «Тайную Вечерю» Леонардо. Собственно говоря, то, что еще сохранилось, — это только сюжет, на оригинале в Милане цвет почти полностью утрачен. Сегодня получить представление о том, чем была эта картина, выйдя из-под кисти Леонардо, можно — я бы сказал — лишь ясновидческим путем; но сюжет дошел до нас. Показывая картину детям, мы должны вдохнуть в него жизнь.

11

Перед нами двенадцать апостолов и в центре — Христос. Эти двенадцать человек уже самими позами, в которых запечатлел их художник, представляют различные типы душевного склада; от исполненного преданности — у Иоанна, до предательского — у Иуды. Все возможные человеческие характеры могут быть описаны исходя из этих двенадцати образов. Детям можно рассказать о различии человеческих характеров, а потом показать, как стоящий посреди Христос относится к каждому из них. И далее можно сказать так: представьте себе, что к нам на Землю спустилось существо с другой планеты и разглядывает картины. Этому существу будет достаточно рассмотреть образы этих двенадцати человек и увидеть просветленный лик посреди — и оно, будучи совершенно чуждым на Земле существом, тут же поймет: эта картина — это что-то такое, что имеет отношение к тому, что дает смысл самому существованию Земли.

12

Таким образом можно объяснить, что в развитии Земли было время, которое было подготовлением, а потом наступило другое время, которого ожидали и которое были исполнением того, что подготовлялось; что совершившееся на Голгофе связано со всем земным развитием человечества; что все развитие Земли не имело бы никакого смысла, если бы этого не произошло. Это — то, что живо еще и сегодня, то, чему в наше наполовину языческое время может быть возвращена жизнь. Короче говоря, речь идет о том, что у нас есть теперь ключ к объяснению второй эпохи человечества. Эта, начавшаяся с основанием христианства эпоха тому, что было прежде, — выработке понятий, художественным достижениям, всему, что было выношено аристократией человечества, всему, что унаследовано нами, — противопоставила общечеловеческое.

13

Далее, обращаясь к римской истории, можно показать, как она стремится к тому, что само по себе едва ли имеет значение. Непредвзятый исследователь видит, сколь далеко этому римскому народу до греческого народа. Греческий народ передал нам и римлянам, — ибо римляне были учениками греков во всем по-человечески значительном, — греческая эпоха принесла нам и римлянам непреходящие ценности. Римляне же были народом, который с помощью понятия гражданина подготовил себя к христианскому понятию человека. Ребенку в этом возрасте уже может быть представлена картина могучего выступления христианства в римское время, ему может быть представлена картина того, как древний мир постепенно гибнет, а христианство постепенно распространяется. Такой подход дает нам целостный образ первого тысячелетия христианства. Такой подход дает нам возможность охарактеризовать наступившую совершенно новую эпоху.

14

По прошествии первого христианского тысячелетия опять начинается нечто совершенно новое. Это новое медленно подготавливается. В развитие человечества вступает то, что для нас является чем-то вполне прозаическим. Для наших далеких потомков все это будет выглядеть совсем по-иному — но мы, разумеется, преподаем историю для нашего времени. Итак, обращая взор назад, мы видим греческую языческую культуру, характеризующуюся жизнью представлений; затем мы обращаемся к первому тысячелетию христианского развития и видим оформившуюся в Европе жизнь чувства; далее, в том, что выступает вслед за первым тысячелетием, мы обнаруживаем европейскую жизнь воли, развившуюся благодаря тому, что хозяйственная деятельность стала объектом усовершенствовавшегося мышления, предметом особой заботы. Прежде к ней подходили куда более наивным образом. И далее, в этой связи, можно перейти к тому, как вся земля в целом стала ареной деятельности человека, как это произошло благодаря географическим открытиям, благодаря искусству книгопечатания; далее можно указать на то, что это и есть та эпоха, в которой живем мы сами. Но для истории этой эпохи — в отличие от истории Древней Греции и первого тысячелетия христианства — уже не может быть дан один определенный ракурс обобщенного рассмотрения. То, что происходит начиная с одиннадцатого, двенадцатого, тринадцатого веков следует рассматривать более или менее в подробностях. И благодаря этому можно пробудить в ребенке правильное ощущение волевой жизни народов, вступающих в это время в историю.

15

Что достигается таким образом? Видите ли, это не будут занятия казуальной, или прагматической, историей, которой так восхищались одно время. Что такое казуальная история? Я уже говорил: она предполагает, что последующее всегда следует рассматривать как следствие предыдущего. Но разве, глядя на расходящиеся по воде круговые волны, можно рассматривать внешнюю волну как следствие внутренней? Не должны ли мы искать причину образования волн в глубинах воды? В истории происходит не иначе. Исследуя лишь причинно-следственные связи, можно упустить важнейшее. Можно упустить вершение глубинных сил становления человечества — тех глубинных сил, которые в ходе времени лишь отчасти проявляют себя на поверхности истории. То, что происходит в каком-нибудь столетии, отнюдь не простое следствие происходившего в предыдущем — оно самостоятельно, оно независимо вынесено на поверхность из глубин становления человечества.

16

Некоторое представление об этом может и должно быть дано в детском возрасте. Если не дать его в это время, впоследствии человек будет своенравным, историю он будет понимать, как прагматичный или казуальный процесс, а историческое становление — как нечто застывшее. Став взрослым, он не будет склонен к восприятию того, что несет в самом себе будущее, к такому восприятию, которое я называл бы симптоматологическим восприятием истории. Историк-симптомолог обращается не к событию самому по себе, чтобы описать его как таковое, — каждое событие он хочет понять, как симптом глубинного развития. Он говорит себе: «Если в определенный момент европейской истории появляется Гутенберг и изобретает книгопечатание, то это связано с чем-то, что в это время происходит в глубинах становления человечества. И открытие книгопечатания — лишь симптом того, что человечество созрело для перехода от чисто конкретных представлений к представлениям абстрактным. Когда жизненные связи стали менее определяться из непосредственного содержания самой жизни и более оформляться под влиянием распространившегося книгопечатания, жизнь сделалась абстрактной, абстрактным стал подход к ней».

17