В последние пять-шесть лет — хотя, возможно, в Швейцарии. Это оказалось менее заметно, чем в других областях Европы, — мы переживали трудное время; во всяком случае — с этим согласится любой швейцарец, — такое время, которое десять лет назад просто нельзя было представить. Следует спросить себя: да могло ли хотя бы присниться, что в Европе произойдет то, что произошло? Невозможно забывать о том, что сегодня выступает Как — я бы сказал — осадок ужасной военной нужды: хаос в социальных отношениях для значительной части Европы. И заблуждается тот, кто думает, будто уже произошел поворот и дальше все будет лучше. По существу, мы находимся лишь в начале хаотических отношений. И вот, надо все же спросить себя, действительно ли только от внешних обстоятельств зависело то, что общеевропейская деловая жизнь пришла в хаотическое состояние? Не следует ли по беспристрастном рассмотрении сказать: это зависит не от обстоятельств — обстоятельства создаются человеком; это должно зависеть от человека.

6

Если пристально всмотреться, то очень скоро обнаружится, как это зависит от человека; как зависит от него то, что сегодня — когда налицо стремление упорядочить наши общественные отношения — столь мало действительно социальных, но, напротив, по преимуществу заявляют о себе антисоциальные настроения. Действительно, не следует ли согласиться, что все это имеет место, несмотря на превосходные педагогические аксиомы, несмотря на всю достойную уважения и движимую наилучшими побуждениями деятельность? Мы вынуждены признать: несмотря ни на что, мы оказались не в состоянии привести человечество нового времени к тому, чтобы один человек мог действительно понимать другого человека. Мы видим, наступило время, когда люди поистине не скупятся на похвалы по поводу того, сколь много им удалось. По мы вполне познали всю абсурдность этого времени. Надо по меньшей мере; чтобы в сердца проникла потребность исследовать, не благодаря ли именно педагогическому искусству может быть примирен ныне столь подверженный распрям человеческий род? Это должно стать одним из самых насущных вопросов. И если видеть сколько-нибудь верно, обнаруживается, что нет другой возможности, кроме подлинно почтительного отношения к великим образам педагогов девятнадцатого столетия: Гербарту, Шиллеру, Дистервегу, Песталоцци и так далее, — мне нет нужды называть вам отдельные имена. Однако, с другой стороны, следовало бы сказать: да, мы обладаем образцовой наукой о воспитании, но при воспитании более, чем где бы то ни было, речь идет еще совсем о другом, нежели превосходная наука, — как раз при воспитании речь идет о том, чтобы эта наука превратилась в подлинное искусство: педагогика может стать искусством.

7

Если, просто ради внесения ясности, провести сравнение с искусством, то нужно сказать: может существовать превосходная эстетика, превосходная теория, как это и есть в. музыке или в скульптуре, или в живописи,— и эта наука о живописи, эта наука о ваянии, эта наука о композиции, она может быть совершенной; но — другое дело, данную науку применить. Да, приходится сказать: тот, кто ее применяет — скульптор, живописец, музыкант, — испытывает, как правило, даже антипатию к теоретическим принципам. Для него все заключается в том, чтобы эти принципы вообще не затрагивали жизни представлений, но чтобы эти принципы жили в его руках, во всем его существе, чтобы они могли быть живым образом в нем, С наукой о воспитании дело обстоит не совсем так же, как с какой-нибудь другой областью искусствоведения. В науке о воспитании все должно быть сознательней, в значительно большей мере пронизано представлениями, чем, например, в теории музыки или живописи или ваяния. И далее, то, что мы в отдельности усвоили как правильное, должно перейти во все существо нашей личности, — если мы хотим быть художниками в педагогике.

8

И я считаю, что как раз в этом смысле духовная наука может помочь. И именно об этой помощи, которая может быть оказана педагогике духовной наукой, я намерен говорить в данном курсе. Я не считаю, что есть необходимость реформировать принципы педагогической науки, но я считаю, что требуется эти правильные принципы — идет ли речь о воспитании одного ребенка или о целом классе — действительно применять на практике, что эти принципы могут быть оживлены и употреблены только благодаря тому, что дает духовная наука. Духовная наука — это то, что желает войти во все области современного научного знания. Духовная наука — это то, что должно принести новые силы всем устремлениям современной культуры; культуры, — а сегодня многие верят, что уже сделан некоторый обратный поворот к идеализму, — культуры, происшедшей все-таки из материализма и заключающей в себе еще в значительной мере материализм последней половины девятнадцатого столетия. Все области духовной деятельности людей — можно, пожалуй, сказать, все области культурной деятельности — свой сегодняшний вид обрели вследствие материалистического образа мыслей. Не везде этот материалистический образ мыслей сказывается одинаково губительно: наибольшее влияние, в губительном смысле, материализм — когда он налицо —оказывает на существо воспитания.

9

Этим сегодня я хочу лишь предварительно наметить то, что пройдет через содержание всех лекций. Духовная наука теперь во многих отношениях остается непонятой, поэтому мне нужно сейчас, по крайней мере в нескольких словах, указать на то, благодаря чему могло бы быть исправлено превратно понятое. Ибо еще до того, как мне представится возможность показать вам, что способна сделать духовная наука для настоящего применения имеющейся в наличии превосходной педагогической науки посредством превращения педагогического знания в педагогическое умение, я должен еще, в частности, сказать о превратном понимании духовной науки. И сказать я хочу не абстрактно, но по возможности конкретно углубляясь в предмет.

10

Вы — по крайней мере многие из вас — слышали, что духовной науке несвойственно, подобно современной внешней антропологии, с легкостью рассматривать человека, — человека, с которым мы все-таки по преимуществу имеем дело, поскольку речь идет о воспитании. Эта современная внешняя антропология в известной мере упрощает себе проблему, встающую перед нами в связи с человеком, И усматривают, я бы сказал, своего рода суеверие в том, что духовная наука считает нужным констатировать сверхчувственные члены человеческого существа; дабы в подрастающем ребенке видеть не только, как данный человек вообще развивается, но прежде всего, как развиваются — скажем — четыре члена человеческого существа.

11

Вследствие успехов естествознания и обусловленного ими мировоззрения сегодня легко смеются, услышав, что духовная наука говорит, будто человек состоит из физического тела, эфирного тела, астрального тела, а также особого «я»-существа. Мне вполне понятен этот смех. Мне понятно, почему из-за превратного понимания эти вещи представляются комичными. Однако веселье выходит здесь ценой действительной пользы для дальнейшего развития человечества и ценой действительно обращенного к человечеству искусства воспитания. Конечно, когда вы слышите, что где-то там по-сектантски собираются теософы, и вот некто, прочитав об этом в книге или услышав на лекции, докладывает остальным: человек состоит из физического тела, эфирного тела, астрального тела и «я», — то это действительно в высшей степени бесплодная наука и то, насчет чего, вероятно, даже с некоторым правом можно повеселиться. Ибо, когда так обстоит, что эти вещи по-сектантски насаждают, подобно религиозному исповеданию, то из этого, собственно, ничего не следует для культуры человечества, для действительной жизни. Следует же из этих вещей нечто, лишь если их брать, я бы сказал, как направляющую силу, позволяющую воспринять мир богаче, нежели его можно воспринять, полагая в основу абстрактные понятия о человеке или о растущем ребенке.

12