Когда же мы проходим сквозь врата смерти, за земным бытием следуют дни, в течение которых в мощной перспективе выступают картины только что прошедшей земной жизни. Они разом оказываются перед вами. То, что произошло много лет тому назад, появляется одновременно с тем, что произошло совсем недавно. Как пространственные объекты находятся рядом друг с другом, образуя исключительно пространственную перспективу, так и хронологически наши переживания соседствуют друг с другом, образуя внутреннюю перспективу во времени, и вот все это является разом. Но за то короткое время, пока все это существует, оно становится все тенеподобнее и призрачнее, все бледнее и бледнее. Тогда как во время физической жизни, если мы смотрим в себя, нас посещает чувство: образы пережитого присутствуют в нас словно свернутыми в виде картин воспоминаний, — теперь же, после смерти, они растут, становятся мощнее и могущественнее. Такое чувство, как будто картины наших воспоминаний поглощаются миром. То, что после смерти предстает поначалу в этой панораме воспоминаний в четких очертаниях, расширяется все больше, но тем самым становится все призрачней, пока мы не обнаружим, что оно сравнялось величиной со Вселенной, но стало таким слабо различимым, что мы с трудом разбираем то, что поначалу отчетливо видели. Теперь мы это только предчувствуем. И затем оно исчезает в мировых далях — его больше нет.

8

Такова вторая форма, которую принимает воспоминание, в определенном смысле вторая метаморфоза, происходящая непосредственно в первые дни после смерти. Это та стадия, о которой мы можем сказать, что воспоминания «улетают» от нас во Вселенную. Все, с чем мы так тесно связывали наше бытие между рождением и смертью, все эти воспоминания, — все увеличивается в размерах, растет, становится призрачнее и наконец теряется в далях Вселенной.

9

Происходит так, словно то самое "Я", которое мы, собственно, называли нашим "Я" во время земной жизни, мы увидели исчезающим в далях Вселенной. Завершение же тех немногих дней, когда мы переживаем подобные вещи, таково, что о наших уносящихся воспоминаниях приходится сказать: это мы сами распыляемся, распространяемся по Вселенной так далеко, что переживаем мгновение, когда, по сути, ощущаем, что по отношению к той сущности, в которой мы ощущали самих себя между рождением и смертью, мы словно поглощены просторами Вселенной.

10

После того, как мы прошли через эту, так сказать, сверхчувственную оглушенность, этот сверхчувственный обморок, отнявший у нас состоящее в совокупности воспоминаний внутреннее сознание земного бытия, мы вновь оживаем в третьей стадии воспоминаний. И эта третья стадия учит нас: да, то, что мы, опираясь на воспоминания, во время нашего земного бытия считали нашим "Я", — расплылось в далях Вселенной, все это разоблачило перед нами самими нашу ничтожность. И будь мы только тем, что могло сохраняться в наших воспоминаниях, имевших место в промежутке между рождением и смертью, уже через несколько дней после смерти мы превратились бы в ничто.

11

Тут мы погружаемся во что-то совершенно иное. Мы замечаем, что не можем удержать наши воспоминания. То, что имелось в нас как наши воспоминания, удержать мы не можем — мир отнимает все это у нас после смерти.

12

Но за всеми воспоминаниями, которыми мы обладали при земной жизни, стоит нечто объективное. Духовный негатив, духовная матрица, о которой я вчера говорил, вписана в мир. И мы погружаемся теперь в эту духовную матрицу нашим воспоминаниям. Начиная с нашего рождения до самой смерти мы испытывали то или иное и к данному человеку, и к такому-то растению, и к виденному нами источнику, ко всему, с чем сталкивались на протяжении жизни. Ничто из пережитого не остается не вписанным — в виде своего рода духовной матрицы — в духовную действительность, в которой мы также непрерывно пребываем, помимо того, что находимся в физической действительности. Каждое рукопожатие, которым мы с кем-то обменялись, имеет свой духовный негатив. Он вписан в духовный мир, он наличествует. Только в первые дни после смерти, когда мы созерцаем свою жизнь, перед нами встают картины этой жизни. Они словно закрывают от нас то, что вписано в мир нашими поступками, нашими чувствами.

13

В то мгновение, когда мы проходим через врата смерти и вступаем, скажем так, в мир иной, в это мгновение мы преисполнены тем, что представляется нам в панораме жизни, состоящей как раз из картин, ретроспективно уходящих вплоть до события рождения и дальше, за его пределы. Но как раз эти образы исчезают в далях Вселенной. И тогда становится видимым то, что в духовном мире соответствует всем поступкам, которые мы совершили в жизни вплоть до момента рождения, если смотреть вспять. Все содеянное становится зримым в виде духовных противообразов, но так, что нами непосредственно овладевает стремление проделать на деле этот путь назад, проходя еще раз через все пережитое. Человек обычно знает, когда перемещается, скажем, из Дорнаха в Базель, что сможет вернуться из Базеля в Дорнах, поскольку здесь, в физическом мире, о пространстве у него есть соответствующее представление. Но в своем обычном сознании он понятия не имеет о том, что раз он идет от рождения к смерти, то может также идти и от смерти к рождению. Точно так же, как, переместившись в физическом мире из Дорнаха в Базель, мы можем вернуться обратной дорогой из Базеля в Дорнах, точно так же, прожив в физическом мире от рождения до смерти, мы теперь идем от смерти к рождению.

14

Это мы и делаем в духовном мире, проживая в обратном порядке духовные противообразы всего испытанного здесь, на Земле. Во время земной жизни мы, например, испытали какое-то переживание по отношению к чему-то из царства внечеловеческой природы: скажем, имелось какое-то переживание по отношению к дереву. Человек рассматривал это дерево, а если он был дровосеком, он срубил его. У всего этого имеется духовный противообраз. Прежде всего, для всей Вселенной, для духовного мира имеет значение, просто ли мы смотрели на дерево или срубили его, или же сделали с ним еще что-то другое: то, что можно было испытать по поводу этого физического дерева, мы пережили в физической, в земной жизни; но то, что в отношении испытанного нами является его духовным противообразом, мы переживаем теперь, продвигаясь в обратном порядке от смерти к рождению.

15

Если мы нечто испытали в связи с другим человеком, скажем, причинили ему какую-то боль, то уже и в физическом мире имеется соответствующий этому духовный противообраз, только он не испытывается нами — это та боль, которую испытывает другой человек. Для нас же боль эта, может быть, стала причиной некоторого чувства удовлетворения — мы и хотели, чтобы он пережил боль. Чувство мести или нечто подобное,— вот что нас переполняло. Когда же теперь мы проходим жизнь в обратном порядке, то наполняемся не нашими переживаниями, но переживанием другого человека, тем переживанием, которое было вызвано нашим поступком. Оно также входит в соответствующий духовный противообраз и вписано в духовный мир. Короче говоря, на пути от смерти к рождению человек духовным образом еще раз переживает все былое.

16

Это переживание связано — как я вчера уже говорил — с тем, что мы при этом ощущаем, как в нем участвуют существа, превосходящие человека. Когда мы пробираемся сквозь духовные противообразы наших переживаний, нас словно свыше орошают симпатии и антипатии духовных существ — существа эти в ходе указанного ретроспективного переживания питают к нашим поступкам, к нашим мыслям именно симпатии и антипатии. И в этом ретроспективном переживании мы чувствуем по отношению к каждому отдельному поступку, совершенному нами на Земле: будь то в мысли или в чувстве, или в побуждении воли, будь то в действии, — относительно каждого поступка мы переживаем, какую вообще ценность он представляет с точки зрения духовного мира бытия. С горькой скорбью ощущаем мы ущерб от того или иного совершенного нами поступка. Мы переживаем страсти, как палящую жажду, наполнявшую нашу душу. Мы, как палящую жажду, переживаем эти страсти ровно до тех пор, пока никчемность их для духовного мира не будет достаточно испытана нами и пока мы не преодолеем эти страсти, поскольку это было обусловлено физической земной личностью.

17

При созерцании этого и может резко обозначиться граница между душевным и физическим. Видите ли, человек легко может счесть жажду или голод чем-то физическим. И это понятно, ведь жажда и голод представляют собой определенные физические изменения в организме. Однако представьте себе случай, когда те же самые физические изменения, происходящие в физическом организме человека, когда тот испытывает чувство жажды, происходили бы в каком-то неодушевленном теле. Ведь в таком теле могут иметь место те же самые изменения, но неодушевленное тело жажды не ощущает. Вы можете провести химическое исследование, какие в вас происходят изменения, когда вы чувствуете жажду. Вызовите точно такие же изменения в каком-нибудь теле, не одушевленном человеческой душой, и у него не возникнет чувства жажды. Жажда как раз не является чем-то живущим в физическом теле, жажда есть нечто, появляющееся в связи с изменениями физического тела в душевном, астральном. Так же обстоит дело и с голодом. И если кто-то ощущает в душе большое удовольствие от чего-то такого, что в земной, физической жизни может быть удовлетворено только физическими средствами, то это не отличается от того, что бывает при жажде, — душевное существо ощущает жажду, жгучую жажду по тем вещам, которые по привычке приносят удовлетворение с помощью физических средств. Ведь для покинувшего физическое тело физические средства становятся недоступны. Большая часть жизни после смерти в ходе того ретроспективного проживания, которого я здесь коснулся, заключается в том, что человек должен сначала приучиться, пребывая в своем душевно-духовном существе, обходиться без физического тела. Постоянную жгучую жажду он испытывает в первую очередь к тому, что может найти удовлетворение только посредством физического тела. Точно так же, как ребенок должен научиться пользоваться своими органами, как он должен научиться говорить, точно так же и человек в жизни, протекающей между смертью и новым рождением, должен привыкнуть обходиться в дальнейшем без физического тела как основы его душевных переживаний — он должен врастать в духовный мир.

18

Существуют описания этого состояния, длящегося одну треть продолжительности жизни на Земле, изображающие эти переживания как сущий ад. И если вы прочтете описания, встречающиеся, к примеру, в литературе Теософского общества, где эта стадия жизни в соответствии с восточной традицией называется Камалока, — у вас мороз пойдет по коже. Но вообще-то вещи не таковы. Они могут показаться такими ужасными потому, что в сравнении их непосредственно с земной жизнью они предстают как нечто небывалое, ибо нам нужно сразу же свыкнуться с духовными противообразами и духовными эквивалентами того, что было пережито на Земле: потому что все, что мы испытали на Земле как благополучную и привольную жизнь, здесь становится лишением, горьким лишением и нуждою; и удовлетворение, собственно, приносит только то, что мы претерпели на Земле как неудовлетворенность, как страдания и скорбь. Во многих отношениях, если сравнивать с жизнью на Земле, многое из переживаемого здесь покажется нам чем-то жутким — но именно с земной жизнью непосредственно это все сравнивать нельзя, поскольку мы ведь переживаем все это не в земной жизни, но как раз после нее, и, раз земная жизнь прошла, по земным понятиям уже не судят.

19