Как видите, приходится менять подход, когда начинаешь созерцать человека имагинативно в отношении его физической организации. Приходится быть разумным, страшно разумным, исследуя его голову. Приходится быть сновидцем, созерцая систему обмена веществ и организм конечностей. И приходится действительно раскачиваться, как маятник, туда и сюда от сновидения к бодрствованию, если мы хотим постичь ритмическую систему человека, это чудесное образование в нем. Но все это предстает чем-то оставшимся от прежней земной жизни. Так что то, что человек переживает во время бодрствования, является реликтом прежней земной жизни. И он лишь вмешивается в нынешнюю земную жизнь и дает человеку ровно столько, сколько я приписывал ему в его поступках, когда говорил: действительно сам он совершает лишь столько, сколько относительно своих поступков он грезит во сне, — остальное делают в нем боги... Таковы границы проявления настоящего. Все остальное приходит из прежних земных жизней. Вот что мы видим в человеке, созерцая его в увядающей физической организации. А если мы созерцаем то, что ему известно о себе, когда он видит сны, ночные сны, то имеем перед собой то, что он подготавливает для будущей земной жизни. Можно четко отличать эти вещи друг от друга.

11

Поэтому имагинативное наблюдение человека — как бодрствующего, так и спящего — непосредственно приводит к созерцанию того развития, которое переходит от одной земной жизни к другой.

12

Но совершенно особое место в этом как бодрствующем, так и спящем человеке занимает то душевное начало, которое мы называем воспоминанием, — то, что сохраняется в памяти человека. Понаблюдайте за вашими обычными воспоминаниями. Вы знаете: все, что вы вспоминаете, вы извлекаете из себя как мысли, как представления. Вы образуете представления о прошлых переживаниях. Вы знаете: в этих воспоминаниях переживания теряют свою жизненность, свою силу производить впечатление, теряют красочность, и так далее. В воспоминаниях переживания блекнут. Но, с другой стороны, воспоминание все же кажется нам неразрывно связанным с существом человека, и даже больше — представляется самим существом человека. Дело лишь в том, что человек в общем-то недостаточно честен, чтобы довести это для себя до надлежащей ясности.

13

Но спрошу я вас: когда вы глядите внутрь себя самих, чтобы толком понять, что вы, собственно, из себя представляете, называя себя "Я" — что это, как не воспоминание? Вы вряд ли найдете в себе, если захотите добраться до своего "Я", что-либо иное, чем воспоминания о вашей жизни. Вы, конечно, найдете эти воспоминания пронизанными своего рода активностью, но она остается тенеподобной и смутной. То, что реально является в качестве "Я", для земной жизни оказывается именно воспоминаниями.

14

Этот мир воспоминаний, на который стоит лишь обратить внимание, чтобы разглядеть его в его тенеподобности и призрачности, — этот мир воспоминаний — чем он становится для имагинативного сознания? Этот мир тут же расширяется, для имагинативного сознания он становится колоссальных размеров панорамой, и на ней мы обозреваем в образах пережитое нами в нынешней земной жизни. Можно сказать (рисует): если это человек, а это воспоминание в нем, — то в имагинации воспоминание это тотчас же распространяется вплоть до момента рождения. Мы чувствуем себя как бы вне пространства: там все свершившееся. Обозревая всю пережитую до сих пор земную жизнь, мы рассматриваем таким образом некую панораму. Время становится пространством. Мы словно смотрим внутрь аллеи. Все происшедшее с нами мы видим на огромном панно, в панораме, и можно сказать: воспоминание расширяется, распространяется. Оно присутствует как бы в одном единственном моменте времени, когда мы переживаем его в обычном сознании. Но оно распространено во времени, когда разворачивается перед сознанием имагинативным. Для обычного сознания все действительно так: если кому-то, например, скажем, сорок, и он вспоминает о чем-то пережитом двадцать лет назад, однако не в имагинации, а в обычном представлении, то он обычно представляет себе, будто это хотя и было на значительном отдалении, пространственно отдалено — но все-таки присутствует. В случае же имагинации мы теперь знаем: пережитое осталось, оно так же никуда не делось, как никуда не пропадают деревья в конце аллеи. Оно — существует. Словно вглубь аллеи, вглядываемся мы в это панно. И понимаем, что воспоминание, присутствующее в обычном сознании, является злейшей иллюзией.

15

Когда то, что мы храним в обычном сознании в качестве воспоминания, принимаем за действительность, это на самом деле похоже на то, как, распилив дерево, за реальный ствол дерева принимают сечение спила. Но одно это сечение по сути — ничто. Это только образ, получающийся при распиле, ствол же находится под сечением и над ним. Реальное постигается, когда в состоянии имагинации мы воспринимаем воспоминания. Тогда мы замечаем малоценность содержания отдельной картины воспоминания. Здесь же целое содержит все вплоть до момента, близкого к моменту рождения, а при известных условиях даже за пределами этого момента. Тогда-то все прошедшее становится настоящим. Оно есть, правда, оно подчинено законам перспективы, но существует.

16

И если мы поняли это, если мы пришли к этому прозрению, тогда возникает познание, способное к неограниченному наблюдению; оно сообщает нам, что человек, покидая со смертью свое физическое тело, вскоре после смерти, уже через несколько дней переживает обратный обзор событий прошедшей жизни как свою закономерную, естественную жизнь. Пройдя сквозь врата смерти, человек сначала в течение нескольких дней живет тем, что созерцает эту панораму собственной жизни, созерцает в могучих образах, в сияющих, ярких, неотразимых образах.

17

Но теперь дело в том, чтобы в сфере имагинативного познания пойти дальше. И если мы продвигаемся в имагинативном познании дальше, то жизнь в некотором смысле обогащается, и мы начинаем воспринимать соответствующим образом то, что прежде воспринималось иначе. Скажем, к примеру, поведение, поступки, совершенные нами по отношению к другим людям. Мы учитываем намерения, руководившие нашими поступками, нашим поведением, нашим образом действий в отношении окружающих. В обычной жизни надо всем этим можно больше или меньше размышлять, в зависимости от того, насколько неосмысленно мы в отдельных случаях поступаем. Но теперь все это перед нами. Мы получаем представление о характере своего поведения. Но то, что мы при этом воспринимаем, есть, собственно, лишь часть происшедшего. Представим себе, что мы сделали добро другому человеку или причинили ему зло. Мы усматриваем последствия благого поступка в удовлетворенности, в удовлетворении другого человека. Может быть, этим добрым поступком мы поможем ему в жизни. То есть мы можем увидеть такие последствия нашего образа действий, которые могут наступить в области физического. Если мы сделаем злое дело, мы можем увидеть, какой ущерб нанесли человеку, мы можем увидеть его недовольство, возможно, даже его физические страдания, и так далее. Если мы не отвращаемся от последствий своих поступков по отношению к другим людям, если это нам не слишком неприятно, — все это мы можем увидеть в пределах физической жизни. Но это только один аспект событий. Всякое действие по отношению к людям, да и в отношении других царств природы имеет и другую сторону. Допустим, вы сделали человеку добро. Это доброе дело обладает в духовном мире своим бытием, имеет определенное значение. В духовных мирах оно как бы согревает. Оно становится как бы очагом духовного излучения тепла. В духовном мире из доброго поступка, совершенного по отношению к другому человеку, излучается душевное тепло. Душевный холод исходит из злодеяния, совершенного по отношению к другому человеку. И действительно все обстоит так, словно мы вносим в духовный мир душевное тепло или душевный холод, в зависимости от того, как мы ведем себя по отношению к другим людям. Существуют поступки человека, которые действуют в духовном мире как светлые лучи, распространяющиеся в том или ином направлении, и другие поступки, которые действуют помрачающее. Короче говоря: из того, что мы осуществляем во время жизни на Земле, мы переживаем, собственно, только половину.

18

Если же мы подходим к имагинативному сознанию, то перед имагинативным сознанием, по сути, исчезает все, что и без него было известно сознанию обычному. Нанесен человеку ущерб или ему помогли, решать это — дело обычного сознания. Но то, как поступок, добрый он или злой, мудрый или глупый, действует в духовном мире в проявлениях душевного тепла, душевного холода, свечения души или помраченности ее, и так далее, — здесь возможно большое разнообразие, — все это предстает имагинативному сознанию, все это начинает в нем присутствовать. И мы говорим себе: хоть ты и не осознавал этого, когда действовал, исходя из своего обычного сознания, тем не менее все это имело место. Мы говорим себе: не думай, будто то, чего ты не сознавал, совершая поступки (что они могут быть источником светлых и согревающих душевных лучей, и тому подобного), — что если ты этого не видел, не ощутил, — не думай, будто поэтому всего этого нет. Не надо так заблуждаться. Ты все это пережил, но пережил в подсознании. Ты через все это прошел. Теперь твои глаза, душевные глаза высшего сознания, видят: помог ли ты кому добрым делом, навредил ли человеку, причинив ему зло, параллельно в своем подсознании ты пережил то, какое значение имел твой поступок в духовном мире.

19

И в тот момент, когда человек настолько развил свое имагинативное сознание, что оно стало достаточно интенсивным, он не только созерцает свою жизнь в виде панорамы пережитого, но и принужден заметить, что если он устранялся, избегал переживать этот другой аспект своих поступков, эту оборотную сторону своей земной жизни, он не является полноценным человеком. И в отношении этой панорамы жизни, простирающейся вплоть до момента рождения или даже за его пределы, нам начинает казаться, будто мы неполноценны, будто у нас отняли часть нас самих. Мы все время говорим себе: ты обязан был бы все это пережить; а ты, собственно говоря, находишься в жалком положении — будто ты лишен глаза, или у тебя отняли ногу: ты же не являешься полноценным человеком. Ведь в действительности из твоих переживаний ты не испытал и половины. Вот что должно наступить в ходе имагинативного сознания — что таким образом мы чувствуем себя увечными в плане переживаний: прежде всего мы чувствуем, что обычная жизнь что-то утаивает от нас.

20

В наше нынешнее материалистическое время все это проявляется особенно резко, потому что нынешнее материалистическое время ничуть не верит, что человеческие поступки имеют большую ценность и значение, чем они имеют для непосредственной жизни, происходящей во внешнем физическом мире. Что в духовном мире разыгрывается нечто особенное — считается более или менее глупостью, стоит только завести об этом речь; и все же это так. И перед имагинативным сознанием выступает это чувство увечности. Мы говорим себе: ты должен действительно найти возможность пережить все то, что ты не пережил. Но это почти невозможно — это удается лишь в мелочах, лишь в малой мере.

21

Но ведь это то, что налагает серьезную ответственность на человека, который глубже прозревает жизнь: что, по сути, во время земного бытия, в этой жизни он не может исполнить очень многого, что в известном смысле он вынужден выдать долговое обязательство на будущее, что он должен сказать: жизнь ставит перед нашим переживанием задачи, разрешение которых в этой земной жизни невозможно довести до конца. Надо оставить их как долг перед Вселенной и сказать: я смогу пережить это лишь тогда, когда пройду через смерть. Это очень сильное, но зачастую также и совершенно трагическое обогащение жизни, обогащение, приносимое мудростью посвящения, когда чувствуют неизбежную человеческую вину перед жизнью и видят необходимость подписать долговое обязательство перед богами, сказав: я смогу это пережить только тогда, когда умру — только тогда я смогу впервые пережить, сколько я задолжал Вселенной.

22