Вчера я попытался показать, каким образом через более сокровенное наблюдение жизни сновидений можно приблизиться к науке посвящения. Сегодняшней моей задачей будет углубить то, что вчера я постарался обрисовать вам в общих чертах с позиции обычного сознания, рассматривая его с точки зрения имагинативного познания, то есть учитывая, как выглядят исследованные нами вчера вещи, когда их созерцает человек, способный обозревать мир в имагинациях. Для начала оставим в стороне различие между двумя видами сновидений, возьмем сновидения как таковые. Мы войдем в суть дела, если опишем, как переживается сама жизнь имагинации, имагинативное созерцание по сравнению со сновидением человека, имеющего дар имагинации. Сравним сновидение с тем самосозерцанием, к которому приходит человек в состоянии имагинации, когда он взирает на собственное существо, когда он имагинативно рассматривает человеческие органы, будь то его собственные или же органы другого человека; либо же рассматривает органическую взаимосвязь, то есть рассматривает всего человека как единый организм. Видите ли, как мир сновидений, так и человеческий организм, физический или эфирный, выглядят для имагинативного сознания совершенно иначе, чем для сознания обычного. Человек, одаренный имагинацией, тоже может видеть сны, и его сны подчас могут быть такими же хаотичными, как и у других людей. Так что он вполне может судить о мире сновидений, опираясь на собственные переживания, ибо равно, как человек без дара имагинации с его будничным сознанием, наряду с имагинативной жизнью, внутренне упорядоченной, исполненной внутреннего света, и он погружен в жизнь сновидений. Я не раз подчеркивал, что тот, кто приходит к действительному духовному созерцанию, не становится мечтателем или сновидцем, постоянно живущим в высших мирах и не замечающим внешней действительности. Тот, кто беспрестанно пребывает в высших мирах или же все время грезит о них, не замечая действительности, не является посвященным, то есть прошедшим через инициацию: его нужно рассматривать как человека, страдающего пусть только душевной, но все-таки патологией. Действительная наука посвящения не уводит посвященных от обычной жизни в физическом мире и ее реалий, но как раз наоборот, делает человека более тщательным и более добросовестным наблюдателем, чем он был бы без способности ясновидения. Можно даже сказать, что если у человека нет интереса к подробностям обыденной действительности и он не питает интереса к отдельным обстоятельствам в жизни других людей, если он «возвышенно», — беру это слово в кавычки, — если он «возвышенно» воспаряет над жизнью и не вникает в ее частности, то одно это уже может быть знаком того, что подлинным ясновидением он не обладает. Так что человек с имагинативным сознанием, — я говорю сейчас только о нем одном, хотя, разумеется, он может обладать также инспиративным и интуитивным сознанием, — прекрасно знает жизнь сновидений из своего собственного опыта. Однако различие в восприятии снов все же остается. Обладающий имагинативным сознанием ощущает сновидение как нечто, с чем он связан, с чем он в гораздо большей степени сливается в единое целое, чем это может происходить при обычном сознании. Он способен принимать сновидение серьезнее. И, собственно, только имагинация дает право отнестись к сновидению серьезно, потому что дает возможность в известной мере заглянуть по ту сторону снов, воспринимая в сновидении по преимуществу его драматическое развитие, обострения и разрешения, его катастрофы и кризисы, и гораздо менее — содержание отдельной картины сна. На ступени имагинации содержание картины сна даже начинает терять для нас интерес. Гораздо более интересует человека то, ведет ли его сновидение к кризису, ведет ли к радости или к чему-то такому, что ему легче или тяжелее переживать, и тому подобное.

1

Могу лишь повторить, что человека тогда начинает преимущественно интересовать сам ход сновидения, сам драматизм сна, то есть именно то, чем обычное сознание чаще всего не интересуется. Тут мы заглядываем за кулисы сновидения. И если мы таким образом смотрим за кулисы сновидения, то замечаем, что в сновидении встречаем нечто, находящееся в совершенно определенном отношении с духовным естеством человека. Мы должны сказать: сновидение в духовном аспекте представляет собой по отношению к существу человека то же, что семя растения в отношении самого растения. Мы учимся в содержании сна, в драматизме сновидения видеть прежде всего духовного человека в его зачаточном состоянии. И учимся понимать в таком зачатке человека то, что, по сути, чуждо нынешней жизни, — так же, как зерна растения, собранные осенью, чужды произрастанию растений этого года и произрастут лишь в будущем году. И как раз такое наблюдение сновидений производит в имагинативном сознании сильнейшее впечатление, поскольку мы все больше и больше ощущаем, как несем в себе нечто, переходящее в следующую земную жизнь, нечто, произрастающее в промежутке между смертью и новым рождением и перерастающее в следующую земную жизнь. Мы учимся чувствовать в сновидении зерно будущей земной жизни. Это исключительно важно и дополнительно подтверждается при сравнении этого специфического переживания, к тому же сильно эмоционально окрашенного, с тем, что может открыться ясновидческому созерцанию, когда созерцают отдельные телесные органы физического человека. Перед видящим имагинативным сознанием человек так изменяется, что у нас возникает ощущение, сходное с ощущением от начинающегося увядания растения, которое мы видели зеленым, цветущим и свежим. Перед лицом имагинативного сознания, рассматривая эти легкие, эту печень, этот желудок и особенно мозг человека в качестве физических органов, мы говорим: ведь все это по сравнению с духовным есть нечто увядающее.

2

Вы скажете, что мало приятного в том, чтобы посредством имагинации лицезреть перед собой физического человека как некое увядающее существо. Но всякий, кто знаком с наукой инициации, не станет утверждать, что наука эта существует только для того, чтобы умножать удобства человека. Она должна приносить истину, а не создавать комфорт. С другой стороны, нужно принять во внимание, что, узнавая физического человека как увядающее существо, мы в нем как раз и видим духовного человека. Вы, так сказать, никогда не увидите духовного человека, если определенным образом не познаете физическое начало как истлевающую, увядающую сущность.

3

Вследствие этого феномен человека не станет отталкивающим, а наоборот, станет прекрасней и в то же время истинней. И когда мы способны наблюдать постепенное духовное увядание человеческих органов, то эти физические органы с их эфирным содержанием предстают как нечто пришедшее из предыдущей земной жизни и увядающее в нынешней. Так реально приходят к представлению, что в ходе развития увядающего человека, — увядающего по отношению к его существу прежней земной жизни, — образуется зерно для будущей жизни на Земле. В наибольшей же мере увядает человеческая голова. И потому сновидение предстает имагинативному созерцанию как порождение именно человеческой головы.

4

Напротив того, система обмена веществ и конечности организма предстают перед имагинативным взором почти подобными обычному сновидению, то есть менее всего увядая и оказываясь — по своей форме, по своему содержанию — наиболее связанными с будущим человека; в то время, как ритмический организм, заключенный в грудной клетке, служит связующим звеном между организмом конечностей и организмом головы. Ритмическая система поддерживает равновесие.

5

Удивительным органом для духовного созерцания является сердце. При духовном созерцании физическое сердце увядает, но остается почти в сохранности (почти, говорю я, не полностью); выступая в духовно-имагинативном облике, оно почти сохраняется в той форме, которой оно обладает как физическое сердце, и становится лишь красивее, лишь облагороженней.

6

Поэтому известная доля истины может заключаться в том, когда духовный образ человека пытаются символизировать примерно так, что выглядящий как довольно мудрый, а пожалуй, даже старческий, лик изображают с присоединенными к нему детскими ножками и ручками, с крыльями, указывающими на удаленность от земного, — но так, что каким-то образом всегда рисуют сердце, в очертаниях напоминающее этот физический орган.

7

Когда же обладают имагинативным видением человека, тогда то, что так пытаются изобразить, не будет символично в том худшем смысле, который получило все символическое в нынешней цивилизации, превратившись в нечто безвкусное, — но будет содержать элементы физического бытия, которые одновременно выделяют его из физической обыденности. Описывая духовный мир, приходится говорить несколько парадоксально, поскольку по сравнению с физическим духовный мир фактически выглядит совсем иначе, выглядит как раз парадоксально; так что можно сказать, что когда мы начинаем воспринимать человека с помощью имагинативного познания, то по отношению к голове у нас появляется чувство: ах, как остроумно ты должен теперь мыслить, чтобы не уронить себя, лицезрея эту самую голову! Когда мы в имагинативном сознании начинаем осмысливать человеческую голову, то все больше и больше кажемся себе совершенно слабоумными, ибо и с самыми хитроумными из мыслей, к которым мы привыкли в обыденной жизни, нелегко подступить к этому чудесному образованию — физическому облику головы.

8

Теперь же, превращаясь в духовный образ, она предстает еще более чудесной в своем увядании, являя свою форму с такой силой, ибо фактически мозговые извилины становятся увядшими, чем-то содержащими в себе глубокие тайны сотворения мира. Ведь мы глубоко заглядываем в тайны сотворения мира, когда начинаем постигать человеческую голову, и все время чувствуем, что наша голова «буксует», когда мы хотим понять, что она, собственно, такое.

9

Напротив, если мы хотим понять систему конечностей и обмена веществ человека посредством имагинативного сознания, то говорим себе: тут тебе не поможет твой проницательный рассудок, тут тебе нужно спать и грезить о человеке, ибо, что касается этой системы человеческого организма, мы лучше всего постигаем человека, когда о ней грезим, — как бы спим наяву.

10