Так что мы должны сказать: то, в существовании чего мы убеждаемся самым грубым образом, — наше тело, — вне всяких сомнений, образовалось с помощью природы. Но природа в силах только уничтожить, рассеять его. А то самое, что мы узнаем с другой стороны, наша собственная душевная жизнь ускользает от нас во время всякого сна; она зависит от любого подъема или спада состояния, в котором пребывает тело. Как только мы хоть чуть-чуть высвободимся из того скованного положения, в которое поставлен нынешний цивилизованный человек условностями воспитания, так тут же увидим, что (пусть при этом сюда примешиваются многочисленные факторы подсознательного и бессознательного) всякое религиозное, всякое художественное, да и вообще всякое высшее стремление человека на протяжении всего человеческого развития связано с этими противоположностями.

15

Конечно, миллионы и миллионы людей всего этого себе не уясняют. Но разве необходимо, чтобы человек полностью уяснил себе все, что предстает перед ним как загадки жизни? Если бы люди должны были руководствоваться тем, что уяснили себе в жизни, они бы скоро умерли. Большая часть жизни протекает как раз в том, что из глубин подсознательного вливается в общее жизненное настроение. И мы не вправе сказать, что загадки жизни чувствует лишь тот, кто может сформулировать их в ясной интеллектуальной форме и разложить по рубрикам: загадка жизни номер один, загадка жизни номер два, и так далее. На таких людей можно менее всего полагаться. То же, что разыгрывается где-то в глубине, и суть загадки жизни, — вот что переживается... Скажем, мы встречаем человека. Ему приходится разговаривать о том или ином, может быть, о чем-то совершенно обыденном. Но он говорит так, что понятно: он совсем не рад перспективе изменить своими словами что-то в жизни. Он сам не знает, чего хочет. Он не может прийти ни к какому решению. Со всеми своими мыслями он ощущает себя не вполне в своей тарелке. Почему это? Потому что в подсознательных глубинах своего существа он не обладает уверенностью в том, что именно составляет основу человека и человеческого достоинства. Он чувствует загадки жизни. И то, что он ощущает, проистекает из означенной мною диаметральной противоположности: с одной стороны, невозможно держаться телесности, с другой стороны, нельзя держаться духовности в той форме, в какой мы ее переживаем. Потому что духовное постоянно оказывается преходящим, вспыхивающим и гаснущим явлением, а телесность оказывается явлением, происходящим из природы, способной только уничтожить ее.

16

Таково положение человека. С одной стороны, обращая взор вовне, он созерцает свое физическое тело, которое постоянно задает ему загадку. С другой стороны — он созерцает свое душевно-духовное существо, и оно тоже постоянно задает ему загадку. И притом величайшая загадка заключается в следующем: если я действительно ощущаю некое моральное побуждение и ради его осуществления требуется привести в движение ноги, то я оказываюсь в таком положении, что привожу в движение свое тело по моральному импульсу. Допустим, у меня есть моральное побуждение, скажем, желание сделать что-то доброе. Сначала оно действительно переживается мной чисто душевно. И каким образом это, переживаемое мной чисто душевно, побуждение к добру сообщается телесности, — обычное сознание этого усмотреть не способно. Как моральному побуждению удается с помощью мускулов привести в движение кости? Можно считать эту проблему чисто теоретической. Можно сказать: предоставим это философам, а уж они пусть разбираются. Нынешняя цивилизация обычно так и поступает: оставляет эти вопросы мыслителям, а то, что потом эти мыслители говорят, презирают или, по меньшей мере, не принимают всерьез. Ну да, сказанному ими рада одна лишь голова, а вовсе не человеческое сердце: сердце человеческое ощущает от всего этого какое-то нервное беспокойство и не способно обрести ни радости жизни, ни жизненной уверенности, ни твердого жизненного основания и тому подобных вещей. Подобное направление мышления, которое начиная с первой трети XV века было усвоено человечеством и достигло столь грандиозных успехов на поприще внешнего естествознания, как раз никак не может хоть как-то способствовать проникновению в оба указанных вопроса — в загадочность физического тела человека и в загадочность душевного опыта. И именно от ясного понимания этого факта отталкивается антропософия, говоря: разумеется, мышление в том виде, как оно сформировалось в человеческом развитии, совершенно беспомощно в отношении действительности, — сколько ни думай, но непосредственно воздействовать на внешний природный процесс нашей мыслью совершенно невозможно. Однако с помощью одного только мышления невозможно воздействовать и на наш собственный организм воли. Стоит только один раз по-настоящему ощутить все бессилие этого обычного мышления, как возникнет непреодолимое желание выйти за его пределы.

17

Однако нельзя выйти за эти пределы с помощью каких-нибудь фантазий, как нельзя начать осмыслять мир из какой-либо иной области, кроме мышления. Тем не менее оно-то и непригодно, такое мышление. Значит, дело в том, что просто сама жизнь требует, чтобы, исходя из этого мышления, найти путь, на котором оно глубже проникало бы в сущее, в действительность. И этот путь открывается лишь с помощью того, что называется медитацией, — ее описание вы найдете, к примеру, в моей книге «Как достигнуть познания высших миров?»

18

Все это мы представим сегодня перед умственным взором лишь в общих чертах, потому что хотим самым элементарным образом набросать, так сказать, эскиз здания антропософии. Начнем с того, с чего начинали двадцать лет назад. Мы можем сказать: медитация состоит именно в том, чтобы переживать мышление иным способом, чем оно обычно переживается. В наше время мышление переживают так, что побуждение к нему получают извне, — просто отдаются внешней действительности. И когда люди видят, слышат, осязают и так далее, они замечают, что восприятие внешних впечатлений переживается таким образом, что находит продолжение в мыслях. Человек к своему мышлению относится пассивно. Он отдается миру, и к нему приходят мысли. Таким способом никогда не тронешься с места. Все дело в том, чтобы мы начали переживать самое мышление. Этого достигают тем, что, взяв легко обозримую мысль и удерживая ее в сознании, всем этим сознанием сосредоточиваются на ней.

19

Совершенно все равно, что эта мысль означает для внешнего мира. Все сводится только к тому, чтобы, ни на что не отвлекаясь, сконцентрировать сознание на этой мысли. Как я сказал, это должна быть обозримая мысль. Видите ли, однажды некий весьма ученый человек спросил меня, как следует медитировать. Я предложил ему одну исключительно простую мысль. Я объяснил, что дело не в том, означает ли эта мысль какую-нибудь внешнюю реальность. Ему нужно было думать: в сиянии света — живет мудрость... Он должен был вновь и вновь, прилагая все свои душевные силы, думать: в сиянии света — живет мудрость... Истинна эта мысль или ложна, суть не в этом. Изучающего принцип движения руки не интересует побуждение к движению: направлено ли оно на преобразование мира, или оно всего лишь элемент игры. Движением мы укрепляем мускулы руки. Мы укрепляем наше мышление, когда прилагаем усилия, чтобы опять и опять осуществлять указанную деятельность, независимо от значения мысли. Снова и снова напрягая душевные силы, чтобы удержать эту мысль в сознании, сосредотачивая на ней всю жизнь души, мы так же укрепляем нашу душевную жизнь, как укрепляем мускулы руки, заставляя руку сосредотачивать усилия на выполнении одного и того же движения. Но у нас должна быть легко обозримая мысль. Ибо, если мысль не будет легко обозрима, мы подвергнемся всевозможным подвохам со стороны нашего организма. Мы ведь даже и отдаленно не подозреваем о том, сколь неодолимым может быть внушение, исходящее от реминисценций прошедшей жизни и тому подобных вещей. Как только мы задаемся более сложной мыслью, откуда ни возьмись являются демонические силы, суггестивно воздействующие на наше сознание. Лишь тогда можно быть уверенным в том, что мы живем в медитации с полнейшей трезвостью, с какой мы обычно — находясь в полностью сознательном состоянии, — ориентируемся в жизни, когда перед нами действительно вполне обозримая мысль, в которой ничего не может скрываться, кроме того, что мы переживаем чисто мыслительно.

20

Если мы так строим медитацию, найдется немало тех, кто скажет: ты строишь все на самовнушении или на чем-либо подобном, — что, конечно же, вздор. Все зависит исключительно от того, удастся ли иметь обозримую мысль, или же мысль, которая так или иначе питается подсознательными импульсами. И, разумеется, все зависит от того, — я не раз это говорил, — каковы способности у человека. Кому-то нужно больше времени, кому-то меньше. Но человек, сосредотачивая мысль, укрепляет свою душевную жизнь, то есть ту ее часть, которая является мыслящей душевной жизнью, усиливает ее в себе. И через какое-то время человек неминуемо придет к тому, что будет переживать свое мышление не так, как в обычном сознании. В обычном сознании человек переживает свои мысли так, что они являются лишенными силы. Это — мысли, и ничего больше. Посредством описанной концентрации человек начинает и мысли переживать действительно как некое внутреннее бытие — как он переживает напряжение мускулов, как переживает движение, когда берет предмет в руки. Мышление становится в нем реальностью. По мере того, как он все больше развивается, он как раз начинает переживать в себе «второго» человека, о котором до сих пор не подозревал.

21