Начатые мной недавно элементарные, имевшие еще вводный характер рассмотрения я разовью сегодня в определенном направлении. В первой лекции нашего цикла я обратил ваше внимание на то, что поистине восстающая из сердца внутренняя потребность найти для души путь в духовный мир, или, по крайней мере, искать его, проистекает у человека с двух сторон. Одна подступает к нам из мира природы, другая — из области внутреннего опыта, внутренних переживаний.

1

Сегодня мы еще раз совершенно элементарным способом будем описывать два эти аспекта человеческой жизни, чтобы увидеть, что в подсознании на самом деле действуют импульсы, подвигающие человека проникать во все, к чему он по своим жизненным потребностям стремится в сфере познания, к чему стремится в сфере искусства, к чему стремится в сфере религии, и так далее. Я хочу сказать, что подразумеваемую здесь противоположность вы можете во всякое мгновение запросто наблюдать в самих себе.

2

Возьмите простейший пример: вы глядите на себя — видите какую-либо часть вашего тела. Вы рассматриваете свою руку. Смотрите на нее (это касается момента наблюдения, составной части познания) точно так же, как смотрели бы на какой-нибудь кристалл, растение или другой природный объект.

3

Видя эту часть своего физического человека и пронося это наблюдение через всю жизнь, вы сталкиваетесь именно с тем обстоятельством, что трагически вмешивается во все человеческое мироощущение. Я уже говорил об этом. Вы знаете: то, что вы видите, станет когда-нибудь трупом, станет тем, о чем приходится сказать: приняв этот труп, внешняя природа не будет способна, не будет властна сделать с ним ничего иного, как только уничтожить его. В тот момент, когда человек станет в физическом мире трупом и когда этот труп тем или иным способом будет предан природным стихиям, не будет уже и речи о том, чтобы человеческая форма, запечатленная в том материальном, что вы видите в самих себе, могла быть удержана.

4

Возьмите все природные силы, которые могут стать предметом исследования той или иной внешней науки: все эти природные силы только и способны разрушать человека, созидать же его тело — никогда. Всякое свободное от предрассудков рассмотрение, полученное не из теории, а почерпнутое из жизненного опыта, принуждает нас сказать: мы взираем на окружающую нас природу, которую мы понимаем (не будем сейчас вспоминать о том, что не может быть поначалу понято посредством внешнего познания), — мы видим природу, поскольку она подлежит нашему пониманию. Конечно, мы, человечество нового времени, стали гордиться тем, что научные данные, получаемые благодаря нашему прозрению в природный мир, считаем суммой законов природы. Мы чувствуем себя необыкновенно развитыми из-за того, что узнали уже столько-то законов природы. Говорить о прогрессе даже вполне оправданно. И все же дело в том, что все эти законы природы по самому образу своего действия способны лишь на одно — уничтожать человека, и никогда — созидать его. Человеческое же понимание не предоставляет сначала никакой возможности находить через наблюдение окружающего мира что-либо другое, кроме уничтожающих человека законов природы.

5

Теперь рассмотрим наш внутренний мир — то, что мы называем душевной жизнью: это — наше мышление, которое ведь может представать душе с относительной ясностью. Менее отчетливо явлено душе то, что мы знаем как наши чувства. Наличествует и воля, но воля наша для души — полные потемки. Ибо первоначально, обладая только обычным сознанием, никто не может утверждать, что ему ясно, как, например, намерение взять какой-нибудь предмет в руки воздействует на весь сложнейший организм, состоящий из мускулов и нервов, чтобы в конечном счете произвести движение руки или ноги. То, что при этом воздействует на наш организм, — начиная с мысли и кончая тем мгновением, когда мы видим предмет, уже поднятый нами, — покрыто полным мраком. В ответ на мысль в нас откликается некий неопределенный импульс, как бы говоря нам: я хочу сделать вот это... Поэтому мы и приписываем себе волю. И, заглядывая в самих себя, мы говорим о нашей душевной жизни: итак, в нас есть — мышление, чувство и воля.

6

Но здесь проявляется другой аспект, в известном отношении ставящий нас опять в трагическое положение. Мы видим, что с засыпанием вся эта жизнь души пропадает, вновь возникая, когда человек пробуждается. Так что, если мы хотим воспользоваться образом, эту душевную жизнь вполне можно сравнить с пламенем, которое я разжигаю, а затем тушу.

7

Но мы видим больше. Мы видим, что, если в нашем организме наступают известные нарушения, параллельно уничтожается и жизнь души. Кроме того, мы видим, что душевная жизнь зависит от телесного развития организма. В маленьком ребенке душевная жизнь протекает словно на уровне сновидений. Постепенно отчетливость сознания растет. Но ясность душевной жизни всецело связана с развитием телесного организма. Когда же мы стареем, она снова блекнет. Жизнь души связана с развитием и дряхлением организма. Таким образом мы видим, как она разгорается и угасает.

8

Можно с определенностью знать, что тому, чем мы обладаем здесь в виде душевной жизни, несомненно, присуща собственная жизнь, собственное бытие, хотя в своих проявлениях и зависимое от физического организма, — тем не менее это не все, что можно сказать о жизни души. Потому что в ней есть компонент, который для человека должен быть драгоценнее всего на свете, ибо он определяет всю его человеческую сущность, все его человеческое достоинство. Речь идет о компоненте моральном.

9

Мы можем обойти весь мир природы, но моральных законов мы из нее не почерпнем. Моральные законы должны переживаться целиком внутри мира души. Но также внутри душевного мира должны существовать условия для их осуществления. Значит, это должен быть процесс, который проистекает только внутри души. И в той человеческой способности, которая позволяет нам следовать таким нравственным принципам, которые нам не навязаны, следует видеть своего рода идеал нравственности. Пока мы вынуждены говорить себе, что в нас есть нечто, навязанное нам нашими побуждениями, инстинктами, страстями, влечениями, — человек (куда ему деваться!) неминуемо совершает что-то под их влиянием, он ведь не может стать бесплотным духом, подчиняющимся одним нравственным законам. Но все же нравственность начинает жить в человеке лишь тогда, когда эти влечения, побуждения, инстинкты, страсти, всплески темперамента, и так далее подчиняются тому, что соответствует чисто душевному диалогу с постигнутыми чисто духовным путем моральными законами.

10

В тот миг, когда мы действительно осознаём наше человеческое достоинство и чувствуем, что не можем жить как существо, понуждаемое только необходимостью, мы фактически достигаем того возвышенного мира, что совершенно отличается от мира природного.

11

То же, что нас волнует и что всегда, с тех пор, как существует человеческое развитие, приводило к стремлению возвыситься над данностью видимой жизни, собственно говоря, ведет свое происхождение, — сколь бы значительную роль ни играли при этом подсознательные и бессознательные факторы, — от этих закономерностей, согласно которым мы, с одной стороны, рассматриваем себя как существо телесное (но это телесное существо принадлежит природе, способной только разрушить) и согласно которым мы, с другой стороны, внутренне осознаем себя как существо душевное (но это душевное существо то разгорается, то угасает, и тем не менее связано с самым ценным в нас — с моральным началом).

12

И если люди, плененные страшной иллюзией, попросту не считаются с тем, что содержится в указанной диаметральной противоположности созерцания внешнего и восприятия внутреннего мира, — то это можно приписать одной только глубочайшей неправдивости нашей цивилизации. Если мы увидим себя взором, отринувшим шоры, надетые на нас нашим нынешним воспитанием, — воспитанием, клонящимся к совершенно определенной цели, — если мы хоть немного возвысимся над этим состоянием нашей жизни, сжимающим нас в тисках, то тут же придем к тому, что скажем себе: ты, человек, ты заключаешь в себе жизнь души, твое мышление, чувствование и воление. Все это связано с миром, ценность которого для тебя должна быть превыше всего, с миром нравственности и морали и, может быть, с тем, с чем, в свою очередь, связан этот мир нравственности и морали, — с религиозным источником всякого существования. Но все существующее в тебе как душевная жизнь, как эти внутренние поиск, борьба, — где все это, когда ты спишь?

13

Разумеется, об этих вещах можно философски фантазировать или же фантастически философствовать. И тогда можно сказать: человек в своем "Я", то есть в повседневном самосознании, имеет твердую основу. Этот образ мыслей берет начало у Блаженного Августина, продолжается Декартом, с некоторым кокетством проявляется в современном бергсонианстве, — но всякий раз сон опровергает его. Потому что от мгновения, когда мы засыпаем, до мгновения, когда просыпаемся, время для нас пропадает. Когда мы в бодрствующем состоянии оглядываемся на это время, то на всем его протяжении — "Я" в виде переживания как раз не существует. Наше "Я" погашено. И то, что при этом погашено, связано с самым драгоценным — с моральным началом в нашей жизни.

14