А теперь вспомните сагу о Лоэнгрине. Вспомните, что эта сага повествует о том, что, когда Эльза фон Брабант оказывается в нужде, приходит лебедь. Это приходит тот лебедь, то есть, член рыцарского ордена Лебедя, который принял в себя одного из рыцарей Святого Грааля; о его собственной тайне его спрашивать нельзя. И даже наиболее счастливыми чувствовали себя в это столетие, а также ещё и в последующие столетия, такие принцы, как, например, Генрих Саксонский (Heinrich von Sachsen)¹⁷, у которого в его армии при походе на Венгрию был этот рыцарь-Лебедь, этот Лоэнгрин.

¹⁷ Карл Великий, 742-814, король франков и римский кайзер.

24

Но таких рыцарей, которые, по сути, предоставляли свои тела в качестве оболочки тем, кто сражался по ту сторону смерти, было много. Люди хотели быть связанными с мёртвыми; люди осознавали свою связь с мёртвыми. Какое реальное значение для живущих имеет эта, сегодня, собственно, ставшая абстрактной сага, можно понять только в том случае, если вжиться в душевное состояние тогдашнего времени. И этот взгляд, который, поначалу направлял внимание единственно и только на физический мир, на то, как из физического человека выходит духовный человек, который затем становится принадлежащим к живым мёртвым, - этот взгляд владел душами того времени, он был сущностью того, что жило в этих душах; вначале надо знать какого-то человека на Земле, а затем уже можно подняться к его духу. Это было так, что по сравнению с более древним воззрением дело обстояло, - также и в обычной жизни, - прямо противоположным образом. В древние времена вначале смотрели в духовный мир. Во всём стремились увидеть человека как духовное существо, до того, как он спустится на Землю, а затем, как тогда говорили, можно было понять, кто он такой на Земле. Теперь же, у этих северных народов, после того, как они смешались с римским существом, образовалось следующее воззрение:  духовное можно понять только после того, как вначале он прослежен в физическом мире, и тогда оно поднимается из физического мира как духовное. То есть, по сравнению с прошлым, всё стало наоборот.

25

Отблеском этого воззрения стала теперь теология средневековья. Древние теологи говорили: вначале надо иметь идеи, вначале надо познать духовное. Понятие веры, было бы для этой древней теологии чем-то совершенно абсурдным, поскольку духовное вначале познавалось, до того, как вообще можно было думать о том, чтобы познавать физическое. Его, ведь, надо было вначале осветить духовным. Теперь же, после того, как в обычном мире стали исходить из того, что вначале надо узнать физическое, так стали думать и в теологии: надо исходить в познании из физического мира, и там из чувственных вещей извлекать понятия; то есть, не переносить понятия из духовного мира на чувственные вещи, а извлекать понятия из чувственных вещей.

26

А теперь представьте себе исчезающий римский мир, и затем то, что ещё оставалось в этом мире как борьба с точки зрения древних времён: что понятия ещё переживались в духовном мире и переносились на чувственные вещи. Это ощущали такие люди, как, скажем, Марциан Капелла (Martianus Capella)¹⁸ , написавший свой трактат «De nuptiis Philologiae et Mercurii» в 5-ом столетии, в котором он изо всех сил пытался то, что хотело стать всё более и более абстрактным, всё же искать в духовном мире. Но это древнее воззрение рушится, поскольку римский заговор против духа в том консорциуме, о котором я говорил, как раз, уничтожил всё, что имеет непосредственную связь человека с духом.

¹⁸ Марциан Капелла — латинский писатель, жил в 5-ом столетии после Рождения Христа в Африке. Его труд «De nuptiis Philologiae et Mercurii» («Брак филологии и Меркурия») представляет собой написанную частично прозой, частично в стихах, энциклопедию семи свободных искусств в девяти книгах.

27

Вы видите, как оно расплывается, как прекращается это древнее воззрение. Это древнее воззрение ещё знало: когда я проникаю в духовный мир, меня сопровождает ангел, - или, если это были греки, они называли его «Хранителем». Такой человек, который направлялся по пути к духу, знал, что его сопровождает один из Хранителей.

28

То, что в древние времена было действительным духовным существом, Хранителем, ко времени, когда писал Капелла, уже стало грамматикой, первой ступенью семи ступенчатого, так называемого, свободного искусства. В древние времена знали: то, что живёт в грамматике, что живёт в словах и их связях, - это нечто такое, что ведёт затем дальше к имагинации. В связях слов осознавалось действие ангела, Хранителя.

29

Если бы мы искали такие представления в более древние времена, мы бы нигде не нашли плоского определения. Интересно, что Капелла не описывает грамматику так же, как более поздний Ренессанс, но грамматика для него является ещё настоящей личностью, и риторика, как вторая ступень, - опять же личность. В позднем Ренессансе они уже являются плоскими аллегориями; раньше они были духовными воззрениями, которые не просто учили чему-то, как, например, во времена Капеллы, но были деятельными существами, и вхождение в дух ощущалось как проникновение в деятельные существа. Теперь они превратились в аллегории, но всё же аллегории. В конце концов, даже если они уже не такие статные, даже если они уже совсем похудели, они всё ещё дамы, эта грамматика, риторика, диалектика. Они, ведь, действительно очень щуплые и имеют, собственно, так сказать, только, кости духовного напряжения и кожу понятий, но они всё ещё те самые респектабельные дамы, которые вносят этого Капеллу, старейшего писателя о семи гуманитарных науках, в духовный мир. Он постепенно, так сказать, знакомится с этими семью дамами; вначале с дамой грамматики, затем с дамой риторики, с дамой диалектики, с дамой арифметики, с дамой геометрии, с дамой музыки и, наконец, со всё превосходящей небесной дамой астрологии. Это настоящие дамы. Как уже было сказано, их семь. Семеричное женское начало влечёт нас, - так Капелла мог бы завершить представление своего пути к мудрости. Но подумайте, что из этого вышло! Подумайте о более поздних средневековых монастырских школах. Когда там зубрили (gebüffelt) грамматику и риторику, то больше не ощущали влечение этого вечного женского. Действительно было так, что из живого вышло вначале аллегорическое, а затем интеллектуальное.  От того подобного Музе существа, которое ещё действовала в том, кто в древние времена искал путь от сказанного человеком слова к мировому слову, так что оно могло пройти через него, так что он говорил: «Пой мне, о Муза, про гнев Ахиллеса, Пелеева сына...»¹⁹ , от этого знакомства с Музой, вводящей человека в духовный мир, так что поёт уже не он, а Муза поёт о гневе Ахиллеса, Пелеева сына, - от этой ступени до той, где риторика затем сама говорила в существе Рима, и позднее в том существе, которое образовалось при смешении его с народами Севера, лежит долгий путь; тут всё становится абстрактным, всё становится понятийным, всё становится интеллектуальным. Но чем ближе мы подходим к Востоку, к древним временам, тем больше мы находим всё в конкретной духовной жизни. И было именно так, что древний теолог шёл к духовным существам, чтобы получить свои идеи. Их он затем применял здесь к этому миру. Но тот теолог, который уже вырос из того, что возникло из смешения северных народов с Римом, он говорил: Познание нужно искать здесь, в чувственном мире, тогда человек получит эти понятия. - Но теперь уже было невозможно подняться в духовный мир. Теперь римская коллегия позаботилась о том, чтобы люди, пусть и ловили рыбку в чувственном мире, но не выходили за пределы этого чувственного мира. В то время как раньше они тоже, хотя и имели этот чувственный мир (рисует на доске 1, сверху), но понятия и идеи искали в духовном мире и затем освещали ими физический мир, то теперь они высасывали понятия из физического мира. Они не проникали далеко вверх, они приходили только к интерпретации физического мира. Но имелось ещё наследие. Человек не поднимался тут посредством следования по пути собственного познания, но, ведь, оставалось ещё наследие. Оно было записано или сохранялось через традиции, воплощено и застыло в догмах. Это было там наверху (на рисунке), и его сохранность теперь стало конфессией. Там внутри содержалось то, что могло сказать о духовном. Оно там было. И всё больше и больше человек приходил к сознанию: то, что там сказано посредством какого-нибудь откровения о том, что наверху, должно оставаться неприкосновенным, не может быть больше проверено. Познание же должно оставаться внизу: там надо извлекать всё понятийное.

¹⁹ Начало «Илиады» Гомера.

30