Почему человек в обыденной жизни приходит к энтузиазму, к мудрости и добру? Потому что он имеет такое отношение к природной основе, как в саттве. Почему человек проходит обы­денную жизнь с радостью и жадностью к внеш­ней жизни, с охотою к внешним жизненным явлениям? Потому что он он имеет то отношение к жизни, на которое указывает раджас. Почему в обыденной жизни люди бывают вялыми, лени­выми и нерадивыми? Почему они чувствуют себя задавленными своей телесностью? Почему они не находят возможности высвободиться и в каждый момент побеждать свою телесность? Потому что они имеют отношение к миру внеш­них форм, которое понимается в философии сан­кхья как тамас.

27

Но душа мудреца должна быть свободна от тамаса, должно раствориться то отношение в внешнему миру, которое проявляется в вялости, лености и нерадивости. Если вся вялость, нерадивость, вся леность отступили от души, тогда она имеет отношение к внешнему миру только раджас и саттву, и если человек уничтожил страсти и аффекты, жажду бытия, сохранил энту­зиазм к добру, к состраданию и познанию, тогда он тем более имеет отношение к внешнему миру, которое философия санкхья называет саттва. Если же человек освободился от всякого стремления к добру и познанию, если он хотя и добрый, и мудрый человек, но не зависит в своем внутреннем от того, как он проявляется вовне, даже в отношении своего добра и познания, если добро для него является само собой разумеющейся обязанностью, и мудрость как нечто излитое над ним - тогда он отбросил также и отношение саттвы. Но когда он отбросил так три гуны, тогда он высвободился от всяких отношений к каким-ли­бо внешним формам, тогда он восторжествовал в своей душе, тогда он понял нечто из того, чем хочет сделать его великий Кришна.

28

Что понимает человек, когда он так устремля­ется, когда он становится таким, как в идеале представляет ему великий Кришна, какое пони­мание к нему тогда приходит? Понимает ли он тогда внешние мировые формы? Нет, он их понял уже ранее, но он возвысился над ними. Понимает ли он тогда лучше отношение души к этим внешним формам? Нет, это он понял уже раньше, но возвысился над этим. Когда он сбросит три гуны, он поймет тогда не то, что может ему предстать во внешнем мире как многообразие форм, и не свое отношение к этим формам, ибо все это относится к более ранним ступеням. Пока остаешься в тамасе, раджасе и саттве, приобретаешь отношение к природной основе бы­тия, усваиваешь социальные связи, усваива­ешь познания, приобретаешь способность к добру и состраданию. Если же кто поднялся над всем этим, тот ведь все эти отношения сбросил на предшествующей ступени. Что познается тогда, что предстает тогда взору человека? Тогда позна­ется, тогда взору человека предстает то, что не является ничем из названного. Что же может быть это отличающееся от всего, что усваиваешь на пути к нему внутри гун? Ничто иное, как то, что в конце концов познаешь собственную сущность, ибо все другое, чем может быть внешний мир, сброшено на предшествующих ступенях.»

29

Чем является оно в смысле только что приведенного рассмотрения? Это и есть сам Криш­на, ибо он сам есть выражение всего высшего. Это значит, что продвигаясь в работе вверх, к высше­му, человек противостоит Кришне, ученик - великому учителю, Арджуна - самому Кришне, который живет во всем, что существует, и который истинно может сказать про себя: я есть не отдель­ная гора, я есть, если я вообще отношусь к горам - самая гигантская из них; если я появлюсь на Земле, я буду не отдельный человек, но высо­чайшее человеческое проявление, которое вы­ступает как вождь людей лишь единожды в мировом развитии, и тому подобное. Единое во всех формах - это я, Кришна.

30

Так предстает ученику сам учитель, пере­живая свою сущность. Но вместе с тем в Бхагавадгите дается понять, что это суть могущественнейшее, высочайшее, чего может достичь человек. Противостоять Кришне так, как противостоит Арджуна - к этому можно было прийти через постепенное посвящение; это со­вершалось тогда в глубинах обучения йоге. Но это может произойти и так, как вытекает само собой из эволюции человечества, дается людям как бы по благодати: так происходит в Гите. Гита так приводит нас к определенной точке, к той точке, где Кришна противостоит Арджуне, как если бы Арджуна был поднят порывом так, что он телесно имеет перед собой Кришну. Теперь Кришна выступает перед ним как человек из плоти и крови. Человек, который был бы видим так, как и другие люди, являл бы то, что несущественно для Кришны. Ибо существенно то, что есть во всех людях. Но так как другие царства мира явля­ются одновременно как бы рассеянным человеком, то все, что находится в остальном мире, есть также и в Кришне. Остальной мир исчезает в Кришне и Кришна предстает как Единство. Макрокосм против микрокосма, человек как таковой про­тив маленького обыденного человека - так противостоит Кришна отдельному человеку.

31

Сначала, если это сходит на человека по благодати, для понимания увиденного не хватает человеческих сил, ибо Кришна, когда он созерцаем в своем сущностном - что возможно только при необычайной ясновидческой силе - ибо Кришна является тогда совершенно непохожим на все то, что обычно привык видеть человек. Как бы восхищенным из всего остального явилось бы человеку созерцание Кришны в его высочайшей природе, и в одном месте он выступает нам в Гите как великий человек, представший Арджуне, че­ловек, рядом с которым все в мире ничтожно. Силы понимания покидают Арджуну. Он лишь созерцает и может как бы лепетом высказать то, что видит. Это понятно, ибо с прежними средст­вами он не научился созерцать все это и обоз­начать словами. Этому соответствует описание, которое дает Арджуна в тот момент, когда ему предстает Кришна. Это в художественном и фило­софском отношении принадлежит к величайшим изложениям, когда-либо данным человечеству, как Арджуна из своих глубин выносит в словах то, что ему открывается при виде великого Криш­ны, в словах, которые он произносит впервые, которые он произносит непривычно, которых он раньше никогда не мог произносить, ибо не видел ничего подобного: «Я вижу всех богов в твоем теле, о бог; а также сонмы всяких су­ществ; Браму, владыку на лотосе, престоле его, всех риши и небесных змиев. Со множеством рук, тел, уст, очей вижу я тебя повсюду: беспределен твой облик, ни конца, ни середины, ни начала не вижу я в тебе, о владыка вселенной! Ты, кто являешься мне во всех формах, в диадеме с пали­цей и мечом, горою в пламени, излучающемся на все стороны, таким я вижу тебя. Ослепляющий мое созерцание, подобно сверкающему огню при блеске солнца и неизмеримо великий. Непре­ходящий, высочайшее доступное познанию, ве­личайшее добро - таким являешься ты мне в необъятной вселенной. Ты вечный страж вечной справедливости. Как вечный пра-Дух предстаешь ты моей душе. Без начала, без середины, без конца кажешься ты. Беспределен ты во всем, беспределен по силе, беспределен в пространственных далях. Как Луна, даже как само Солнце велики твои очи, и из твоих уст сияет как от жертвенного огня. Я созерцаю тебя в твоем зное, как твой зной согревает всю вселенную; все, что я могу только предчувствовать между землею и небесными далями, твоя сила исполняет все это. С тобою стою я один здесь и все небесные миры, где живут три мира, пребывают в тебе, когда я зрю твой чудесный, наводящий ужас об­лик. Я зрю, как к тебе подступают сонмы богов и славословит тебя, и в страхе пребываю я, молитвенно сложив руки. Тебе поют хвалу сонмы всех видящих и всех ближних. Они прославляют тебя в своих хвалебных песнопениях. Тебя прославляют: Рудры, Адитьи, Васавы и Садхьи, Вишвы, Ашвины, Маруты и Маны, гандхарвы якши, азуры и все блаженные. Полные изумле­ния, взирают они на тебя: исполинское тело со многими устами, со многими руками, со многими ступнями и ногами, со многими телами, со многими пастями, полными зубов. Перед всем этим трепещет мир, и я трепещу также. По­трясающим небеса, сияющим, многоруким, с устами, действующими как огромные пламен­ные глаза, созерцаю я тебя. Моя душа трепещет при этом. Не нахожу я твердости, покоя, о великий Кришна, ты для меня сам Вишну. Я смотрю как бы в грозящее внутреннее, его созерцаю я, подобно огню, как оно действует как бытие, как конец времен. Я зрю тебя совсем иначе, чем все, о чем я знал раньше. О, смилуйся надо мной, владыка богов, обиталище миров.» Он переводит свой взор на сыновей племени Куру. «И все эти сыновья Куру, а с ними вместе множе­ство царственных героев, Бхишма и Дрон, вместе с нашими лучшими бойцами, все они молитвенно распростерты пред тобой, дивясь твоему великоле­пию. Я хочу познать тебя, пра-начало бытия. Я не могу понять, что мне является, что мне открывается.»

32

Так говорит Арджуна, оказавшись наедине с тем, что является его собственной сущностью, когда ему объективно является его собственная сущность. Мы стоим перед великой мировой за­гадкой, полной тайны не ввиду теоретическо­го содержания, но ввиду подавляющего ощущения, которое она должна вызвать в нас, если мы сможем правильно ее воспринять. Полная тайны, столь полная тайны, что она иначе должна говорить всем человеческим ощущениям, нежели все, что когда-либо в мире говорило человеческим ощущениям.

33