Когда Кришна дает Арджуне услышать себя, то слова его звучат так: «я есмь время, которое уничтожает весь мир. Я явился, чтобы унести с собой людей. Безразлично, принесешь ли ты им смерть в сражении - и без тебя все бойцы, которые там построились, будут настигнуты смертью. И потому восстань бесстрашно. Прославить ты дол­жен возможность врагов победить. Радуйся зову­щей тебя победе и власти. Не ты их умертвишь, если они падут в смертной брани. Они уже умерщвлены много ранее, чем ты можешь принести им смерть. Будь лишь орудием, будь лишь бойцом с разящей рукой! Дрона, Джаядратху, Бхишма, Карна и другие воины-герои, которых я умерт­вил, они уже мертвы, умертви же их для того, чтобы мое действие разрядилось во внешнем яв­лении, когда они подпадут смерти в майе, умертвленные мной - умертви их ты. И то, что сделал я, будет казаться совершившимся через тебя. Не дрожи: ты ничего не можешь сделать, чего я уже не сделал. Сражайся, от твоего меча падут те, кого умертвил я».

34

Мы знаем, что о наставлениях, которые дает Арджуне Кришна среди сыновей Панду, расска­зывается так, как будто об этом возница расска­зывает Дхритараштре. Поэт не говорит прямо: так говорит Кришна Арджуне - но возница, Санджая, рассказывает об этом Дхритараштре, своему сле­пому герою-королю из племени Куру. Рассказав все это, Санджая продолжает: «Когда Арджуна внял словам Кришны, то, молитвенно сложив руки, дрожа и лепеча, склонившись в страхе перед Кришной, благоговейно сказал Арджуна: по праву ликует о твоей славе мир и предан тебе в благоговении. Ракшас /это духи/ в ужасе бегут прочь. Святые сонмы склоняются пред тобой. И как им не склониться перед первым творцом, даже более достойным, чем Брахма.»

35

Поистине мы стоим перед мировой тайной: ибо что говорит Арджуна, узрев пред собой воп­лощенной свою собственную сущность? Он го­ворит, обращаясь к этой своей сущности, так, что она является выше самого Брахмы. Мы стоим перед тайной. Ибо если человек так обращается к своей собственной сущности, то эти слова дол­жны тогда быть поняты так, что для их пони­мания не берется ни одно чувство, ни одно ощущение, ни одна идея, ни одна из мыслей, которые могут быть взращены в обыкновенной жизни. Ибо не существует ничего такого, что могло бы стать более опасным для человека, чем если бы он словам Арджуны придал характер того, что он мог бы иметь в жизни. Придавая им характер чего-то, имеющего место в обычной жизни, отне­сясь к ним не как к чему-то совершенно единственому в своем роде, не ощутив это как величайшую мировую тайну - пустяком показа­лось бы в этом случае безумие, мания величия по сравнению с той болезнью, которой он подпал бы, привнеся обычные ощущения в Кришну, иными словами в свою собственную, высшую сущ­ность.

36

«Ты владыка богов, ты бесконечный, ты вечный, ты высочайший, ты бытие и в то же время небытие. Ты самый высший из богов, ты старей­ший из духов, ты величайшее из сокровищ все­ленной, ты тот, кто знает; ты высочайшее, что может быть осознано. Ты объемлешь вселенную, в тебе все образы, какие только могут быть, ты ветер, ты огонь, ты смерть, ты вечно волнующе­еся мировое море, ты луна, ты высший из богов, ты само имя, ты пра-родитель, высочайших из богов. Тебе поклонение, поклонение тысячу раз. И еще большее подобает тебе, нежели это покло­нение. Со всех сторон тебе подобает поклонение. Ты есть все, чем когда-нибудь может быть чело­век: ты исполнен силы, какою может быть лишь совокупность всех сил. Ты завершаешь все и в то же время ты сам - все. И если нетерпеливо, считая своим другом, я назвал тебя Кришной, не ведая твоего чудесного величия, называя тебя так не­обдуманно и доверчиво, и если в моей слабости я тебя недостаточно почитал, недостаточно по­читал тебя в странствии или в покое, в высшем божественном или в наиболее повседневном, был ли ты один или с другими сущностями, если во всем этом я тебя недостаточно почитал - то я прошу необъятность о прощении. Ты отец мира, ты движущий мир, движущийся в нем. Ты наибольший учитель среди всех учителей, не имеющий себе подобного, превосходящий всех несравнимый ни с чем в трех мирах; падая ниц пред тобой, прибегаю к милости твоей. Ты владыка, проявляющийся во всех мирах. Незримое доселе созерцаю я в тебе и с благоговением трепещу я. Покажи, о боже, свой облик! Будь милостлив. Владыка богов, первоисточник всех миров.»

37

Поистине мы стоим перед тайной, если человеческая сущность так говорит человеческой сущности. И снова говорит Кришна своему уче­нику: «Я открылся тебе в твоей милости. Начарованная моим всемогуществом, стоит пред тобой моя высочайшая сущность, сияю­щая, неизмеримая, изначальная. Так, как ты меня видишь, никто другой никогда меня не видел. Так, как видишь меня сейчас ты, силами, дарованными тебе теперь моей милостью, как ты видишь меня теперь благодаря этим силам, так никогда не воз­вещало обо мне то, что стоит в Ведах. Никогда не достигало меня приносимое в жертвах, никогда никакое пожертвование богам, никакое учениче­ство, никакая церемония, даже ужасающее пока­яние не могли бы возвести до созерцания меня в этой форме, какую я сейчас являю, как сейчас созерцаешь меня ты - в человеческой форме, о великий герой. Но у тебя не должно быть страха и замешательства при виде моего ужасного облика. Свободным от страха, исполненным высокими чувствами, ты опять увидишь меня таким, каким ты видишь меня в моем теперешнем облике.»

38

И далее Санджая рассказывает слепому Дхритараштре: когда Кришна сказал это Арджуне, ис­чезло необъятное, лишенное начала и конца, возвышающееся над всеми силами, и снова явился Кришна в своей человеческой форме, как бы желая своим приветливым обликом успокоить того, кто был так испуган.

39

Арджуна сказал: «Вновь вижу перед собой человеческий облик, и возвращаются ко мне память и знание, и снова становлюсь я тем, чем был.»

40

И Кришна сказал: «Тот облик, в котором ты меня видел, и который так трудно созерцать - это тот облик, созерцания которого бесконечно жаж­дут даже боги. Этот облик не возвещают Веды, не достигают его ни покаянием, ни милостынею, ни жертвами, никакими церемониями. Все это не может привести к созерцанию меня в той форме, которую ты теперь видел. Только тот, кто может уйти от всего, стать свободным от всех бед, свободным от покаяния, свободным от любых церемоний, и, почитая меня одного, направить свой взор на меня - только тот может меня созер­цать в таком облике, тот может меня так познать, может также совершенно соединиться со мною. Кто действует, как я велю, кто меня почитает и любит, кто не ценит мира и полон любви ко всем существам, тот приходит ко мне, о ты, сын мой из рода Панду.»

41

Мы стоим пред мировой тайной, о которой рассказывает нам Гита как о возвещенной че­ловечеству в знаменательный час, когда прекрати­лось то, что было связано с кровью, древнее ясновидение, и человеческая душа должна бы­ла искать новых путей к бесконечному, к непре­ходящему. Эта тайна приводится так, что мы вместе с тем воспринимаем все то, что может стать опасным для человека, когда он, созерцая, ро­дит из себя собственную сущность. Охватив эту глубочайшую человеческую и мировую тайну, ко­торая при истинном самопознании говорит о нашей собственной сущности, мы поставим пред собой величайшую мировую загадку. Но мы смеем поставить ее пред собой лишь тогда, когда можем со смирением почитать ее. И недостаточно всех способностей понимания, чтобы подойти к мировой тайне; для этого необходимо правиль­ное ощущение. Никто не смеет приближаться к мировой тайне, которая так звучит нам из Гиты, кто не может приблизиться к ней с почитанием. Мы лишь тогда поймем ее вполне, если мы можем ее ощутить таким образом.

42

И то какой, с этих позиций, она предстает нам в Гите, в известный момент человеческого разви­тия, и как именно через раскрываемое Гитой освещается другого рода направление, которое предстает нам в Посланиях Павла - это должно стать предметом нашего рассмотрения в этих до­кладах.

43