Затем далее нашего брата Марка вводят в помещения, где работают двенадцать. Как они работают? Эта работа особого рода, и наше внимание обращают на то, что эта работа является работой в духовном мире. Человек, чьи глаза смотрят только на физический план, чьи чувства видят только физическое и то, что совершается человеком в физическом мире, не может легко представить себе, что есть ещё другая работа, которая при известных условиях гораздо существеннее и важнее той, которую совершают внешне на физическом плане. Работа с высших планов гораздо важнее для человечества. Разумеется, должно быть выполнено условие, что тот, кто хочет работать на высших планах, сначала должен был исполнить работу на физическом плане. Эти двенадцать имели это. Поэтому их взаимодействие означает нечто высшее для службы человечеству.

32

Наш брат Марк вводится в помещение, где двенадцать находились вместе на своих общих собраниях, и здесь в глубокой символике предстаёт ему характер их взаимодействия. То, что каждый из братьев вносит в это взаимодействие, исходя из своего особого свойства, выражается в особой символике над сидением каждого из двенадцати. Здесь видишь разнообразные символы, которые продуманно совершенно по-разному выражают то, что каждый должен вносить в общую работу, которая состоит в духовных действиях, так что эти потоки сливаются здесь в один поток спиритуальной жизни, который протекает через мир, и который усиливает (durchkraften) всё остальное человечество. Есть такие братства, такие центры, из которых исходят такие потоки и воздействуют на остальное человечество.

33

Над сидением тринадцатого брат Марк снова видит знак: крест, обвитый розами, этот знак, который одновременно является символом для четырёхчленной природы человека и который в красных розах является символом очищенной крови или принципа «Я», принципа высшего человека. И затем мы видим, как то, что благодаря этому знаку должно быть преодолено, размещено как особый символ слева и справа от сидения этого тринадцатого. Справа он видит огненно-красочного дракона, который представляет собой астральное существо человека.

34

В христианской эзотерике довольно хорошо известно, что душа человека может быть отдана трём низшим телам. Когда она отдана им, тогда в ней царит низшая жизнь тройной телесности; это выражается в астральном восприятии через дракона. Это не просто символ, но очень реальный знак. В драконе выражается то, что должно быть преодолено прежде всего. В страстях, в этих силах астрального огня, которые принадлежат физическому человеку, в этом драконе видел тот христианский эзотерик, из духа которого была написана эта поэма и распространилась внутри Европы, то, что человечество восприняло из жаркой зоны. С юга происходит та часть человека, которую человечество принесло с собой как горячую страсть, которая больше направлена на низшую чувственность. В качестве первого импульса побороть и преодолеть её предчувствовали то, что стекало во влияниях холодного севера. Влияние холодного севера, схождение «я» в тройственную телесность, в древнем символе, который взят из созвездия происходит Медведицы, выражается через вкладывание руки в пасть медведицы. Преодолевается низшая природа человека, то, что выражается в огненном драконе. И то, что таким образом содержалось в высших задатках животного существа, было представлено в медведице; и «я», которое развилось, преодолевая природу дракона, было в глубоком соответствии (Bezüglichket) представлено погружением руки человека в пасть медведицы. На обеих сторонах креста с розами показывается то, что должно быть преодолено крестом с розами, крест с розами является тем, что призывает человека облагораживаться больше и больше.

35

Так поэма фактически глубочайшим образом представляет нам принцип эзотерического христианства и, прежде всего, приводит нас к представлению того, что должно совершенно по особому выступить перед нашей душой во время такого праздника, как тот, который мы сегодня отмечаем.

36

Старейшим из братьев, принадлежащим к находящемуся здесь братству, страннику Марку ясно даётся понять, что то, что они здесь вместе осуществляют, происходит в духе, что осуществляется спиритуальная жизнь. Эта работа для человечества на духовном плане означает нечто особенное. Братья изведали радость и страдания жизни. Они пережили борьбу снаружи, они исполнили работу в мире снаружи. Теперь они здесь, но здесь непрерывно продолжается работа для развития человечества. Страннику Марку дают понять: сейчас ты увидел настолько много, насколько может быть показано ученику, которому открываются первые врата. Тебе в значительных символах показали, каким должно быть восхождение человека. Но вторые врата закрывают /umschliessen/ высшую тайну: как в человечестве работают из высших миров. И эту высшую тайну ты можешь узнать только после долгой подготовки; только тогда ты сможешь вступить через другие врата.

37

Глубокие тайны выражаются в этой поэме.

Как знал он сердцем с возраста младого,
Что ныне и не добродетель в нём.
Как чтил отца взыскательное слово,
Усердствовал, когда отец трудом
Младую волю отягчал сурово,
Зрел радость в подчинении своём,
Как мальчиком, бездомным сиротою,
За хлеб трудился, движимый нуждою.

Он с воинами нёс походов бремя,
Сперва пешком, под бурями и в зной,
На стол им накрывал, держал им стремя,
И каждому из старших был слугой.
Охотно с вестью он в любое время,
Будь день иль ночь, бежал тропой лесной,
И так привык всегда служить другому,
Что радостью считал трудов истому.

Как, смел и доблестен, в пылу сраженья,
Найдённые он стрелы подбирал,
Как собирал он травы и коренья,
И их потом на раны налагал.
Целило всех его прикосновенье,
Его руки больной с восторгом ждал.
Все радостно его встречали ныне!
Один отец знать не хотел о сыне.

Как лёгкое под парусами судно,
Не чуя груза, мчит из порта в порт, –
Завет отца ему нести не трудно:
Покорствуй! – смысл его ученья твёрд.
Честь юношей влечёт благорассудно,
А он пред волею чужой простёрт;
Пускай отец ещё не успокоен, –
Что ни прикажет, сын хвалы достоин.

Но вот отец проникся убежденьем,
Что слишком медлит, сына отстраняя;
Покончил он с суровым небреженьем,
Вдруг ценного дарит ему коня.
Не занят отрок мелким услуженьем.
Кинжал забыт; идёт, мечом звеня.
Так в орден поступает он, испытан, –
Как для того рождён был и воспитан.

Ещё день целый мог бы продолжать я
Повествованье дивное мое…
Да сопричислят будущие братья
К ценнейшим былям это житие.
То, что душе мнясь чуждым восприятья
В стихах и баснях, всё ж пленит её,
Здесь обещает радость ей двойную,
Показывая истину прямую.

Как, – спросишь, – звать избранника благого,
На коего глаз Промысла воззрел?
Кого хвалю, – хоть скудно – днесь и снова,
С кем совершилось столько дивных дел?
Humanus – имя мудрого, святого,
Кто лучше всех, чей благостен удел;
А род его, – как то зовут вельможи, –
И предков тотчас ты узнаешь тоже».

Так старец рёк, и речь повёл бы доле, –
Был сам он весь чудесным полонён, –
Дивились бы неделю мы и боле
Тому, что нам рассказывал бы он,
Но речь как раз прервалась поневоле,
Хоть рос сердечный ток, и гость был восхищён;
Входили братья, следом шли другие
И заглушили словеса благие.

С поклоном Марк, – лишь от трапезы встали, –
Творца и братию благодарит
И просит, чтоб в посуде чистой дали
Ему водицы. И сосуд налит.
Ведут его, и вот в большой он зале;
Его очам открылся редкий вид.
Что он узрел, скрывать не след; как совесть
Повелевает, я продолжу повесть.

Здесь глаз не ослеплялся мелочами:
Крестовый смелый свод над головой,
Тринадцать кресел – в ряд, перед стенами,
Подобие капеллы хоровой.
С резьбой точёной умными руками,
И перед каждым – маленький налой.
Здесь, чуялось, течёт в благоговеньи
И жизненный покой, и жизнь в общеньи.

И по верхам у каждого сиденья
Тринадцать предстоит гербов ему.
Не гордости о предках проявленье, –
Все выбраны по смыслу своему.
Весь запылал брат Марк от нетерпенья
Узнать, что каждый говорит уму.
Он тот же знак, на самом главном месте,
Вторично видит: крест и розы вместе.

Воображать и многое другое
Душа здесь может, помыслы текут;
Щиты, на них же шлемы в том покое,
Мечи и копья видны там и тут;
Оружие, каким оно из боя
Повыбрано, украсило приют,
Стран разных стяги, панцири суровы,
А рядом – правда! – цепи и оковы.

Спустились с кресел, стали на колени,
В молитву тихо каждый погружён;
Звучат слова коротких песнопений,
Благоговейной радости канон,
Обряд взаимен их благословений
На краткий, не смущённый грёзой сон.
Лишь Марк, – хоть многие из братьев встали,
Чтоб посмотреть, ещё остался в зале.

Хоть он устал, но гонит сон, во власти
Картин разнообразнейших кругом:
Дракона зрит он огнецветной масти,
Что жажду гасит в пламени лихом,
Там руку видит у медведя в пасти,
Откуда кровь горячим бьёт ручьём;
Висят щиты на месте достославном,
Близ розокрестья, в отдаленьи равном.

Куда ни обернётся, – всё отменно ^29.
Он пышностью, искусством изумлён.
Намеренье тут было непременно,
Но будто всё само создалось, мыслит он.
Дивиться ли, что всё так совершенно?
Дивиться ли, как замысел мудрён?
И кажется ему: в небесном упоеньи
Он только жить и начал в то мгновенье.

«Ты к нам пришёл чудесными путями, –
Вновь молвит ласково старик седой, –
Вглядись в картины и останься с нами –
Познать, что каждый совершил герой.
Тайн сих не вскрыть и не изречь устами,
По дружбе ими делимся с тобой.
Поймёшь, как много было здесь страданий,
Утрат, событий и завоеваний.

Но знай, не только про былые лета
Рассказывает старец; жизнь идёт.
Что здесь ты зришь, прольёт всё больше света,
Вот тут ковром покрыто, флёром – вот.
Готовь себя, коль нравится всё это;
Ты вышел, друг, из первых лишь ворот,
Ты ласково приветствован в преддверьи,
Но внидешь внутрь, имею я доверье».

²⁹ Строфа «И куда он ни повернёт взгляд…» отсутствует в большинстве изданий Гёте, но по рукописи Гёте изначально была предназначена для «Тайн».

38