И кроме того, показывается другое. Показывается, что он развился до той высоты религиозной гармонии, которая приносит мир и гармонию душе. Глубоко значительно это символизировано в том, что, когда тринадцатый является в мире, низвергается коршун; но вместо того, чтобы действовать губительно, он распространяет вокруг себя мир среди голубей. Кроме того, нам рассказывается ещё и другое. Когда маленькая сестра лежала в колыбели, вокруг неё обвилась гадюка. Тринадцатый, ещё дитя, убивает гадюку. Чудесное предвещено в том, как зрелая душа – ибо только зрелая душа может достичь такого после многих инкарнаций – уже в ранней юности убивает гадюку, то есть, преодолевает низшее астральное существо. Гадюка есть символ низшего астрального существа. Сестра – это собственное эфирное тело, вокруг которого обвивается астральное тело. Для сестры он убивает гадюку.

28

Затем нам рассказывается, как он покорно смирялся с тем, что от него требовал, прежде всего, родительский дом. Он повиновался суровому отцу. Свой накопленный опыт душа преобразует в идеи и мысли. Затем в душе развиваются целебные силы, благодаря чему, исцеляя, можно действовать в мире. Чудесные силы развиваются и находят своё выражение в том, что он своим мечом выманивает родник из скалы. Здесь преднамеренно показано, как его душа следует приметам писания.

29

Так постепенно созревает руководитель, представитель человечества, избранник, который действует как тринадцатый здесь в обществе двенадцати – великого тайного ордена, который под символом креста с розами принял на себя миссию гармонизировать ради человечества распространившиеся в мире вероучения. Так сначала нас глубоко знакомят с душевным настроением того, кто до сих пор руководил братством наших двенадцати.

Он постучал, когда уже светила
Свой ясный взор с небес к нему склоняли.
Ворота – настежь. Вот он встречен мило.
Простёрты руки, лица просияли.
Он повествует, как его стремила
Сил вышних воля из толикой дали.
Дивятся все; и как почтен был странник,
Придя как гость, – так ныне чтим посланник.

Теснится каждый, чтобы слышать тоже,
И силой тайной полнится живей;
Дохнуть не смеют – речь ведёт прохожий.
И в сердце каждого есть отзвук ей.
То, что он говорит, с ученьем схоже
Глубокой мудрости из уст детей.
Он так открыт, так чисто выраженье,
Что, мнится, он – не здешнего рожденья.

Старик – ему: Привет, привет, любимый,
Коль утешенье твой сулит приход!
Глядишь на нас: мы все тоской томимы,
Хоть наши души взор твой ввысь влечёт.
Утратить счастье лучшее должны мы, –
Затем полны мы страха и забот.
В час важный принят нашими стенами
Ты, чужанин, – скорбеть совместно с нами.

Ах! Нас объединивший муж совета,
Отец, друг, вождь наш на стезе высокой,
Для нас источник бодрости и света,
Покинет нас, и время недалёко.
Недавно сам он возвестил про это,
Но не назвал ни способа, ни срока:
Так, неизбежная сия разлука
Таинственна, и в ней – двойная мука.

Ты зришь, мы все – с седыми волосами,
Природа нам назначила покой.
Таких меж нами нет, кто, юн летами,
До времени бежал бы при мирской.
Побед и бед познавши груз с годами,
Когда уж парус ослабел тугой,
Сюда прийти нам с честью стало можно,
Утешенным, что гавань здесь – надёжна.

Тот благородный муж, всех нас вожатый,
Господень мир хранит в груди.
Я дел его был в жизни соглядатай,
И ряд годов мне ясен позади.
Себя приготовляет он; для брата
В том верный знак: разлуки скоро жди.
Что человек, коль гибнем мы напрасно
И жизнь отдать за лучшего не властны?

Я этой полн единственной мечтою.
Мне суждено ль с желаньем тем расстаться?
Сколь многие ушли передо мною!
Теперь о нём я должен сокрушаться.
Как ласково он встретился б с тобою!
Днесь нам придётся с домом управляться.
Хоть он ещё наследника не ставил, -
В жизнь духа перешёл, а нас оставил.

Час только в день, растроганный, пред нами
Рассказывает; слушаем, кругом,
Из уст его, прямыми словесами,
Как был он в жизни промыслом ведом;
Следим, чтоб весть, которой внемлем сами,
В малейшем не утратилась потом.
Записывает всё писец радивый,
Чтоб память о вожде была правдивой.

Я многое сам лучше рассказал бы,
Но молча лишь речам внимаю сим,
Малейшей я черты не потерял бы, –
Ещё храню я всё умом моим.
Я слушаю, а сам и не скрывал бы,
Что не всегда вполне доволен им.
Заговори я сам о том предмете,
Великолепнее звучали б речи эти.

Тогда я рассказал бы без смущенья,
Как духом мать была предвещена о нём,
И как звезда, при торжестве крещенья,
Светлей зажглась на небе заревом,
Как долгокрылый ястреб, друг хищенья,
Упал на двор, где голубей был дом,
Не с ярым натиском, не угрожая,
Но к единенью кротко приглашая.

В смиренности он умолчал про дело,
Как мальчиком ехидн он поразил,
Вкруг сестриной руки обвивших тело,
И сонным бы ребёнок сгублен был, –
Сбежала няня, кликнуть не поспела,
Рукой червя он сжал что было сил;
Явилась мать и в радостном порыве
Зрит подвиг сына, дочь находит вживе.

Смолчал о том, как из скалы бесплодной
Родник извёл ударом он меча,
И как поток полил волной свободной,
С горы своё теченье в пропасть мча,
И ныне всё он льётся, быстроводный,
Серебряной струи не омрача.
Присутствовавшие при оном чуде
Не смели в утоленье верить люди.

Коль человек природой возвеличен, –
В том чуда нет, что жизнь умел провесть:
В нём помысел Создателя отличен,
Что слабый прах возвёл в такую честь.
Но если он, к борьбе с собой привычен,
Сумел соблазны злые перенесть,
Его другим мы с радостью покажем:
«Вот он! Вот собственность его!» - мы скажем.

Любая сила ширится к просторам,
Чтоб жить и действовать во всех концах,
Но с двух сторон стесняет нас напором
Мирской поток и нас влачит в волнах.
Меж бурей внутренней и внешним спором
Дух видит смысл в неявственных словах:
От власти, всё живущее стеснившей,
Освобождён – себя лишь победивший.

30

Так этот человек, который преодолел себя, точнее то «я», которое сначала было дано человеку, стал руководителем только что охарактеризованного избранного братства. Итак, он руководит двенадцатью. Он руководит ими до того момента, когда они уже настолько созрели, что он может их покинуть.

31