Мысли, раскрывающие тайны органического образования и преобразования, впервые приходят к нему в Италии. 3 сентября 1786 года он покидает Карлсбад, чтобы направиться на юг. Немногими, но значительными предложениями, в своей «Истории моих ботанических исследований» (Кюршнер, том 33, стр. 61ff) он представляет мысли, навеянные ему наблюдением растительного мира до момента, когда в Сицилии ему открылось ясное представление того, как растительные формы «при их своеобразии, общей и специфической устойчивости, приобретают такую удивительную мобильность и гибкость, позволяющую им приспособиться к множеству условий, царящих на земном шаре, формироваться и трансформироваться в соответствии с ними». При переходе через Альпы, в ботаническом саду Падуи и других местах ему представала «изменчивость растительных форм». «Если на равнинных местах стебель и ответвления были крепкими и массивными, глазки располагались недалеко друг от друга, а листья были широкими, то в горах стебли и ответвления были тоньше, глазки расходились друг от друга дальше так, что между узлами образовывалось бόльшее пространство, а листья приобретали копьевидную форму. Я заметил это у ивы и горечавки и убедился, что дело не в видах. Также и у Вальхензе (Walchensee) я наблюдал более длинные и тонкие ситники, чем в низине» (Путешествие по Италии, 8 сентября). 8 октября на побережье Венеции он находит различные растения, на примере которых взаимоотношение органического со своим окружением предстаёт ему с особой наглядностью. «Все они одновременно мясистые и крепкие, сочные и жёсткие, и очевидно, что эти свойства придают им соль в песчаной почве, а в ещё большей степени, насыщенный солью воздух; они полны соками, как водные растения, они тверды и жестки, как горные растения; если края их листьев имеют склонность к образованию шипов, как, например, чертополох, то они невероятно остры и крепки. Я нашёл целый куст с такими листьями; он выглядел как наша невинная Мать-и-мачеха, но здесь вооружен остриями, и листья, как кожа, и также семенные стручки и стебли, - все мясистые и крепкие» (Путешествие по Италии). В ботаническом саду в Падуе мысли Гёте о том, что все растительные формы можно, вероятно, вывести из одной, получили более определённые вид (Путешествие по Италии, 27 сентября); в ноябре он сообщает Кнебель: «Меня-таки действительно радуют мои небольшие ботанические опыты в этой земле, где господствует более живая и менее нарушенная вегетация. Я уже сделал, право, отличные, обобщающие замечания, которые в будущем должны понравиться и тебе». 25 марта 1787 года ему приходит «радостное откровение о ботанических объектах». Он просит передать Гердеру, что скоро будет готов с пра-растением. Только боится, «что никто не захочет узнать в нём прочий растительный мир» (Путешествие по Италии). 17 апреля он намеревается «продолжить свои поэтические мечты об общественном саде». Но не успевает он оглянуться, как сущность растений, подобно призраку, поглощает его. «Множество растений, которые я в продолжении большей части года обычно привык лицезреть лишь в горшках и ящиках за стеклом теплиц, стоят здесь свежие и радостные под открытым небом, и, полностью исполняя своё предназначение, они становятся для нас определённее. Перед видом такого множества новых и обновленных форм на меня снова нашла старая блажь: не смогу ли я в этой куче обнаружить пра-растение? Ведь, должно же оно быть! Иначе откуда я ещё узнаю, что то, или иное творение является растением, если все они не сотворены по одному образцу». Он старается различать в растительных образованиях все отклонения, но его мысли при этом постоянно возвращаются к праобразу, лежащему в их основе (Путешествие по Италии, 17 апреля 1787 года). Гёте заводит ботанический дневник, в который во время этого своего путешествия заносит все наблюдения, сделанные в растительном царстве, и размышления о них (ср. Веймарское издание, часть 2, том 7, стр.273ff). Страницы этого дневника показывают, как, без устали, он занимался тем, чтобы найти экземпляры растений, открывающих законы роста и размножения. Когда он считал, что напал на след какого-то закона, то вначале он представлял его себе в гипотетической форме, чтобы затем в ходе дальнейших исследований найти ему подтверждение. Он скурпулёзно протоколирует процессы прорастания, оплодотворения и роста. Он всё больше и больше убеждается в том, что основным органом растения является лист, и что лучше всего можно достигнуть понимания всех остальных органов растения, если рассматривать их как трансформированные листья. Он пишет в своём дневнике: «Гипотеза: всё является листом, и, благодаря этой простоте, возможно наибольшее разнообразие». А 17 мая 1787 он сообщает Гердеру: «Кроме того, должен доверительно поделиться с тобой тем, что приблизился к тайне образования и организации растений, и она оказалась самой простой из того, что только можно было предположить. Под этим небом можно делать лучшие наблюдения. Я совершенно точно и определённо нашёл основной пункт, в которой покоится зародыш; всё остальное я в общем виде также вижу, осталось определить лишь некоторые частности. Пра-растение станет чудеснейшим созданием мира, которому мне может позавидовать сама природа. С этой  моделью, да ещё и ключём к ней, можно изобретать бесконечное число растений, которые должны быть консеквентны, то есть: даже если их не существует, они могли бы существовать, и, не просто в качестве художественных и поэтических теней и образов, а как обладающие внутренней правдой и необходимостью. Тот же закон можно применить и ко всему прочему живому»... «В начале и конце своего развития растение всегда только лист, настолько безраздельно объединённый с будущим зародышем, что одно без другого нельзя и представить. Охватить умом такое понятие, вынести, отыскать в природе – это задача, ввергающая нас в смущающе сладкое состояние» (Путешествие по Италии).

14

Для объяснения явлений жизни Гёте выбирает путь, который полностью отличается от того, которым обычно следуют естествоиспытатели. Последние разделяются на две партии. Есть защитники действующей в органических существах жизненной силы, представляющей собой, по-сравнению с прочими естественными причинами, более высокую форму силы. Наравне с силами тяжести, химическим притяжением и отталкиванием, магнетизмом и пр., должна существовать также жизненная сила, приводящая вещества в организме в такое взаимодействие, что они способны себя сохранять, расти, питать и размножать. Естествоиспытатели, придерживающиеся такого мнения, говорят: в организме действуют те же силы, что и в остальной природе; но они действуют не так, как в безжизненной машине. Они становятся как бы захваченными жизненной силой и подняты на более высокую ступень действия. Сторонникам этого мнения противостоят другие естествоиспытатели, которые полагают, что в организмах не действует никакая особая жизненная сила. Они считают жизненные явления сложными химическими и физическими процессами и предаются надеждам, что однажды, вероятно, удастся объяснить организм, сведением его к действию неорганических сил, как машину. Первое воззрение называют витализмом, а второе – механицизмом. Гётевское понимание во всём отлично от обоих. То, что в организме, помимо сил неорганической природы, действует что-то ещё, является для него само собой разумеющимся. Поэтому он не мог примкнуть к механистическому пониманию жизненных явлений. Но также мало, для объяснения деятельности в организме, он ищет особую жизненную силу. Он убеждён, что способ понимания процессов жизни отличается от способа понимания явлений неорганической природы. Тот, кто принимает концепцию жизненной силы, видит, что органические взаимодействия не механистичны, но, одновременно, он теряет способность выработать другой взгляд в познании органического. Представление жизненной силы остаётся тёмной и неопределённой. Один из последних приверженцев витализма, Густав Бунге, считает: «В мельчайшей клетке – уже там, внутри неё, заключены все загадки жизни, и в исследовании этой мельчайшей клетки, с имеющимися сейчас средствами, мы уже подошли к границе» («Витализм и Механицизм», Лейпциг, 1886 год, стр.17).  Было бы полностью в согласии с гётевским образом мысли ответить на это: та способность видения, которая применяется только для познания неорганических явлений, достигла со своими средствами границы, которая для понимания жизни должна быть преодолена. Эта способность видения, однако, никогда не найдёт средства, способного подойти к объяснению жизни даже этой мельчайшей клетки, в рамках своей собственной области. Как для восприятия цветовых явлений необходим глаз, так для понимания жизни необходима способность непосредственного видения в чувственно воспринимаемом сверхчувственного. Это сверхчувственное будет всегда ускользать из поля зрения того, кто направляет на органические формы только чувства. Гёте пытается оживить чувственное видение растительных форм более высоким образом, и представить себе чувственно воспринимаемую форму сверхчувственного пра-растения (ср. «История моих ботанических исследований», в Кюршнере, том 33, стр. 80). Виталист ищет убежища в бессодержательном понятии жизненной силы, поскольку вообще не видит того, что его чувства не воспринимают в организме.  Гёте видит, что чувственное так же пронизано сверхчувственным, как цветное стекло бутылки пронизано цветом.

15