Поскольку Гёте не знал наивнутреннейшего человеческого переживания, для него оказалось невозможным и достижение последних мыслей о моральном миропорядке, которые с необходимостью вытекали из его воззрения на природу. Идеи вещей являются содержанием созидающего и действенного в вещах. Моральные идеи человек переживает в форме идей непосредственно. Кто в состоянии испытать, как при наблюдении мира идей идейное становится содержанием самого себя, заполняется самим собой, тот в состоянии пережить и создание морального в человеческой природе. Кто знает идеи природы лишь в отношении мира восприятия (Anschauungswelt), тот будет склонен соотносить с чем-то внешним и моральные понятия. Он будет искать для этих понятий реальность, сходную с той, где существуют понятия, полученные из опыта. Тот же, кто в состоянии видеть саму сущность идеи, тот заметит, что моральному не соответствует ничего из внешнего, что оно производится в переживании духа как идея непосредственно. Ему ясно, что к созданию такой идеи не причастны ни лишь внешне действующая божественная воля, ни некий моральный миропорядок.  Поскольку в ней отсутствует какая-либо связь с такими силами. Всё, что она высказывает, заключено в её духовно переживаемой чисто идейной форме. Она действует на человека как моральная сила только посредством своего собственного содержания. За ней не стоит с плёткой никакой категорический императив, принуждая человека ему следовать. Человек ощущает, что это он сам произвёл её на свет и любит её, как любят собственного ребёнка. Любовь – мотив действия. Духовное желание собственного творчества – вот исток морального (Die geistige Lust am eigenen Erzeugnis ist der Quell des Sittlichen).

4

Есть люди, которые не могут производить моральные идеи. Они перенимают их у других людей, посредством традиции. И поскольку у них отсутствует способность видения идей как таковых, они не могут узнать и переживаемый в духе исток морального. Они ищут его в сверхчеловеческой, внешней, по-отношению к ним, воле. Или они верят в то, что за пределами переживаемого человеком духовного мира существует некий объективный моральный миропорядок, из которого происходят моральные идеи. Орган речи этого миропорядка часто ищут в совести человека. Так же, как о некоторых других вещах в своём мировоззрении, Гёте был неуверен в своих мыслях и о происхождении морального. Его чувство и здесь подталкивает его к формулировкам идей, соответствующих требованиям его природы: «Долг: где любят то, что велят самому себе». Только тот, кто видит основы морального только в содержании моральных идей, может сказать: «Лессинг, ощущающий множество ограничений, вкладывает в уста одного из своих героев следующие слова: Никто не должен быть должным (Niemand muß müssen). Один богатый духом, добромыслящий муж говорил: Кто хочет, тот и должен. Третий, не менее образованный, добавил: Кто сознаёт, тот и хочет (Wer einsieht, der will auch). И полагали, что весь круг познания, воления и долженствования этим исчерпывается. Но обычно человеческое познание, какого бы рода оно ни было, определяет действия человека и его веления; поэтому нет ничего ужаснее, как видеть действия незнания». То, что у Гёте господствовало чувство истинной природы морального, которое просто ещё не поднялось до ясного видения, показывают следующие строки: воля «чтоб стать совершенной в моральном... должна внедриться в совесть, которая не ошибается... Совесть не нуждается в праотцах, в ней дано всё; она имеет дело только с собственным внутренним миром». «Совесть не нуждается в праотцах», может значить только одно: первоначально человек не обнаруживает в себе никакого морального содержания; он даёт его себе сам. Этим высказываниям противостоят другие, перемещающие исток морального в область вне человека: «Как бы сильно не притягивала человека Земля с её тысячами и тысячами проявлений, он всё же поднимает свой, полный надежд и вопросов, взгляд к небу... потому что внутри себя он ясно и глубоко чувствует, что является гражданином того духовного царства, веру в которое мы не в состоянии ни отвергнуть, ни отдать». «То, что нельзя упразднить, мы оставляем Богу, как всеобуславливающему и всеосвобождающему существу».

5

Для рассмотрения наивнутрейшего человеческой природы, для саморассмотрения, Гёте не хватает органа. «Должен признать, что к великому и звучащему так значительно призыву: познай самого себя, я всегда относился с подозрением, как к уловке тайного союза жрецов, которые сбивают людей с толку невыполнимыми требованиями и уводят их от деятельности, направленной на внешний мир, к ложной внутренней созерцательности. Человек знает себя только настолько, насколько он знает мир, который он осознаёт только в себе, а себя – только в нём. Любой новый предмет, даже просто увиденный, раскрывает в нас новый орган». Из этого верно, как раз, обратное: человек знает мир ровно настолько, насколько он знает себя. Поскольку внутри него раскрывается наиприсущий вещи образ, который во внешнем присутствует лишь в своём отблеске, в примере, в символе. То, о чём человек обычно может говорить только как о чём-то непостижимом, божественном: это выступает перед его глазами в самонаблюдении в своём истинном образе. Поскольку в самонаблюдении он видит это идеальное в непосредственном образе, он обретает силу и способность выискивать и опознавать это идеальное во всех внешних проявлениях, во всей природе. Кто испытал этот момент самонаблюдения, не ищет больше за явлениями «скрытого» бога: он видит божественное, в его различных метаморфозах, в природе. Гёте заметил как-то в отношении Шеллинга: «Я бы видел его чаще, если бы потерял надежду пережить поэтические моменты, а философия у меня разрушает поэзию, и это, вероятно, потому, что она загоняет меня в объект. В нём я не могу оставаться чисто спекулятивным, и к каждой строчке тут же должен найти [соответствующее] наблюдение (Anschauung), и потому тут же убегаю в природу». Высшего наблюдения, наблюдения самого мира идей, он достичь не смог. Но это наблюдение не может разрушить поэзию, поскольку освобождает дух от всех предположений о том, что в природе может быть нечто неизвестное, непостижимое. Зато оно делает его способным полностью непредвзято отдаться вещам; потому что даёт уверенность в том, что из природы можно взять всё, что ум может только пожелать.

6

Высшее наблюдение, однако, освобождает человеческий дух от любого одностороннего чувства зависимости. Обладая им, он чувствует себя суверенным (независимым) в царстве морального миропорядка. Он знает, что та движущая сила, которая создаёт всё, действует внутри него как собственная воля, и что высшие решения морального характера зависят от него самого. Потому что эти высшие решения вытекают из мира моральных идей, в продуктивности которого присутствует человеческая душа. В частностях человек может чувствовать себя ограниченным, он может быть зависим от тысячей вещей; но в целом, свою моральную цель, своё моральное направление, определяет он сам. Действующая составляющая всех прочих вещей проявляется в человеке как идея; то же, что действует в человеке – это идея, которую создаёт он сам. В каждой отдельной человеческой индивидуальности происходит процесс, разыгрывающийся во всей природе; творение чего-то реального из идеи. И творцом является сам человек. Ведь, в основе его личности живёт идея, наполняющая содержанием саму себя. Нужно дополнить гётевское предложение: природа «в своём творчестве так велика, что способна после тысячи растений создать одно, содержащее в себе все предыдущие, и после тысяч животных создать существо, содержащее в себе их всех, человека». Природа в своём творчестве так велика, что процесс, посредством которого она свободно, из идеи, создаёт все свои творения, она повторяет в каждой человеческой индивидуальности, благодаря чему, моральные поступки исходят из идейного основания личности. Так же и то, что человек ощущает как объективную причину своих поступков, является лишь трактовкой (Umschreibung) и, одновременно, недооценкой своей собственной сущности. Человек реализует себя в своих моральных поступках. В лапидарных предложениях это высказал Макс Штирнер в своём труде «Единственный и его собственность». «Я собственник своей силы, и я есть тогда, когда знаю себя как единственного. В единственном даже собственник возвращается в своё творческое ничто, из которого он будет рождён. Любое существо, стоящее выше меня, будь то бог или человек, ослабляет моё чувство единственности, и блекнет только перед солнцем осознания этого. Полагаясь на себя, единственного, я полагаюсь на преходящее, на своего смертного создателя, раздирающего самого себя, и я могу сказать: я полагаюсь на ничто». Но, в то же время, человек может сказать этому штирнершему духу, как Фауст Мефистофелю: «В твоём ничто, я всё найти надеюсь», поскольку внутри меня, в индивидуальной форме, живёт деятельная сила, посредством которой природа создаёт это всё. Пока человек не увидит эту деятельную силу в себе, он будет стоять перед ней, как Фауст перед Земным Духом. Она постоянно будет напоминать ему:

«О нет, с тобою схож

лишь дух, который сам ты познаешь,  —

Не я»

(пер. Пастернака).

7

И только видение глубин внутренней жизни вызывает этого духа, говорящего о себе:

Я в буре деяний, в житейских волнах,

В огне, в воде,

Всегда, везде,

В извечной смене

Смертей и рождений.

Я — океан,

И зыбь развитья,

И ткацкий стан

С волшебной нитью,

Где, времени кинув сквозную канву,

Живую одежду я тку божеству.

(пер. Пастернака)

8