В своей «Философии свободы» я попытался показать, как познание, на которое человек опирается в своей деятельности, исходит из интимнейшего переживания, из наблюдения собственной сущности. Штирнер в 1844 году защищал тот взгляд, что человек, если он себя действительно понимает, может видеть основу своей деятельности только в самом себе. Но у него это знание исходило не из наблюдения внутренних переживаний, а из чувства свободы и независимости перед лицом принуждения со стороны властей. Штирнер остаётся на позиции требования свободы: он приходит в этой области к самому сильному, какое только возможно, подчёркиванию, на саму себя опирающейся, человеческой природы. Я пытаюсь, на более широкой основе, представить жизнь в свободе, показывая, что открывается человеку, когда он достигает взглядом основ своей души. Гёте не дошёл до наблюдения свободы, поскольку испытывал антипатию к самопознанию. Если бы этого не произошло, познание человека как свободной, опирающейся на саму себя личности, должно было бы стать вершиной его мировоззрения. Зачатки этого знания выступают у него повсюду; они являются, в то же время, и зачатками его понимания природы.

9

В своих исследованиях собственно природы Гете нигде не говорит о непостижимых причинах, о скрытых импульсах явлений. Он довольствуется наблюдением явлений в их последовательности и объяснением их с помощью тех элементов, которые открываются  чувствам и уму при наблюдении. 5 мая 1786 года он пишет, в этом смысле, Якоби, что он готов «всю жизнь посвятить рассмотрению вещей, которые находятся в сфере досягаемости» и о которых он «может надеяться сформировать адекватные идеи» без всякой заботы о том, насколько далеко он может в этом продвинуться. Тому, кто верит, что в каждой отдельной вещи природы он приближается к божественному, больше не нужно строить какое-то особое представление о боге, который существует вне или рядом с вещами. Только когда Гёте покидает область природы, его покидает и чувство сущности вещей. Тогда недостаток в человеческом самопознании ведёт его к утверждениям, несовместимым ни с его врождённым образом мышления, ни с направлением его исследования природы. Кто склонен руководствоваться такими утверждениями, тот может полагать, что Гёте верил в некого человекоподобного бога и индивидуальное продолжение тех форм жизни души, которые связаны с условиями физической телесной организации. Такая вера противоречит гётевским исследованиям природы. Они никогда не смоги бы принять то направление, какое они приняли, если бы Гёте позволил себе руководствоваться такой верой. В смысле его исследований природы, вполне возможно представлять существо человеческой души так, что после выхода из тела она продолжает жить в некой сверхчувственной форме бытия. Эта форма бытия обуславливает то, что, благодаря другим условиям жизни, она будет обладать и другим видом сознания, по сравнению с тем, что она имела посредством физического тела. Так гётевское учение о метаморфозе ведёт также к наблюдению метаморфоз душевной жизни. Но эту гётевскую идею бессмертия можно верно понять лишь в том случае, если знаешь, что, благодаря своему мировоззрению, Гёте не мог прийти к неметаморфозированному продолжению духовной жизни, обусловленной физическим телом. Поскольку он не пытался, в вышеуказанном смысле, произвести наблюдение жизни мышления, у него, в продолжении своей жизни, не было повода и особо заниматься той идеей бессмертия, которая была бы продолжением его мыслей о метаморфозе. Эта идея, однако, относительно этой области познания, действительно, была бы идеей, вытекающей из его мировоззрения. То, что, относительно жизненных взглядов того или другого современника, или по другому поводу, он представлял как выражение личного ощущения, не принимая при этом во внимание связь со своим мировоззрением, обретённым в результате исследований природы, для гётевской идеи бессмертия считать характерным нельзя.

10

Для нахождения места какого-либо высказывания Гёте во всей картине его мировоззрения входит в рассмотрение и то, что на различных жизненных этапах настрой его души придавал таким высказываниям особые нюансы. Эти изменения формы выражения своих идей им вполне осознавались. Когда Фёрстер высказал мнение о том, что решение проблемы Фауста может быть заключено в словах: «Хороший человек в своём тёмном устремлении вполне осознаёт правильный путь», Гёте возразил: «Верным объяснением было бы следующее: «В конце Фауст предстаёт стариком, а в старческом возрасте мы становимся мистиками» (из наследия Фёрстера, стр. 216). И в его афоризмах в прозе мы читаем: «Каждому возрасту отвечает своя философия. Ребёнок появляется как реалист; поскольку обнаруживает себя таким же убеждённым в бытии груши и яблока, как и в своём собственном. Подросток, обуреваемый внутренними страстями, должен обращать внимание на себя самого, зондировать себя, - он превращается в идеалиста. Напротив, чтобы стать скептиком, у человека есть все причины; он сомневается, подходит ли средство для достижения поставленной цели, верно ли оно. Перед действием, в действии, у него есть все основания сохранять свой разум в движении, чтоб потом не сожалеть о неверном выборе. Старик же всегда становится мистиком; он видит, как много всего кажется зависимым от случая; глупое достигает цели, разумное оборачивается неудачей, счастье и несчастье нежданно предстают одним и тем же; так есть, так было, и возраст успокаивается в том, что есть, что было и что будет» (Кюршнер, том 36,2 стр.454). В этой работе я концентрируюсь на мировоззрении Гёте, из которого выросли его взгляды на жизнь природы, и которое вело его от открытия промежуточной челюстной кости у человека до завершения его учения о цвете. И я надеюсь, показал, что это мировоззрение соответствует личности Гёте больше, нежели набор афоризмов, при рассмотрении которых нужно, прежде всего, принимать во внимание то, как окрашены такие мысли возрастным настроем: его юности, или пожилого возраста. Я думаю, что Гёте в своих исследованиях природы, ведомый, пусть и не самопознанием в ясной форме идей, но всё же верным чувством, обладал свободным, вытекающим из истинного соотношения человеческой природы с внешним миром, способом наблюдения. Гёте самому было ясно, что в его способе мышления содержится нечто незаконченное: «Я ставил себе великие, благородные цели, но никогда не мог понять обстоятельства, влияющие на мои действия; что мне не хватало, я прекрасно замечал, что было во мне с избытком – тоже; поэтому я оставил попытки переделать себя как внутри, так и снаружи. И остался таким как есть. Я следовал к любой цели с серьёзностью, силой и верностью; при этом мне часто удавалось полностью преодолеть непокорные обстоятельства, но часто мне этого не удавалось, поскольку я не мог научиться уступать и идти в обход. И так протекала моя жизнь между деятельностью и наслаждением, страданием и сопротивлением; между любовью, довольством, ненавистью и недовольством других. В этом как бы отражаются судьбы тех, кто идёт тем же путём».

11