Однажды, Гёте замечает: «Кто, вообще, пытался их [мои труды] понять, а также мою сущность, тот должен признать, что обрёл некую внутреннюю свободу» (беседы с канцлером фон Мюллер [Фридрих фон Мюллер - канцлер Саксен-Веймар-Эйзенахского Великого герцогства. прим. пер.], 5 января 1831 года). Этим он указывал на силу, действующую в любом познавательном устремлении человека. Пока действует это устремление воспринимать вещи вокруг себя и рассматривать законы как принципы, владеющие ими, он охвачен чувством, что стоит перед неизвестными силами, действующими на него, и принуждающим его к мыслям, соответствующим этим законам. Он чувствует себя перед вещами несвободным; он ощущает природную закономерность как жёсткую необходимость, которая распространяется и на него. Только когда человек замечает, что природные силы представляют собой ни что иное, как формы того же духа, который действует в нём самом, он понимает, что свобода существует. Природная закономерность ощущается как принуждение до тех пор, пока её считают чуждой силой. Если же вжиться в её существо, она ощущается как сила, которую человек использует также внутри тебя самого; тогда она ощущается как часть продуктивного элемента при становлении сущности вещей. Человек – обладатель этой силы становления. Он включил в свою внутреннюю деятельность то, что, иначе, ощущается им лишь как внешнее побуждение. Это освобождающий процесс, который, в смысле гётевского мировоззрения, обуславливает акт познания. Идеи о деятельности природы стали ясны Гёте при рассмотрении итальянских произведений искусства. Он получил также ясное ощущение освобождения, которое возникает в человеке в результате действия в нём этих идей. Следствием этого ощущения стало описание того вида познания, который он называет всеобъемлющим духом мышления (umfassenden Geister). «Всеобъемлющий [образ мышления], который с гордостью мог бы быть назван создающим, в высшей степени продуктивен; исходя из идей, он уже выражает единство целого, и затем, это уже, некоторым образом, дело природы, к этим идеям присоединиться». Непосредственно до акта освобождения, однако, Гёте так и не дошёл. Такое понимание может иметь только тот, кто в своём познании видит самого себя. Гёте же, хотя и использовал высший вид познания, в себе самом его, однако, никогда не наблюдал. Что подтверждает сам:

«Wie hast du's denn so weit gebracht?

Sie sagen, du habest es gut vollbracht!»

Mein Kind! ich hab' es klug gemacht,

Ich habe nie über das Denken gedacht.

«Как же ты зашёл так далеко?             

Говорят, ты сделал это хорошо!»             

Моё дитя! Умнό я это сделал                    

Но о мышлении не думал никогда.          

2

Но, как творческие силы природы «после тысячей растений создают ещё одно», где «содержатся все остальные», так и, после тысячей идей, они создают ещё одну, содержащую в себе весь идейный мир. И эта идея приходит к человеку тогда, когда он к наблюдению прочих вещей и процессов добавляет наблюдение мышления. И, именно, потому, что мышление Гёте было постоянно заполнено предметами наблюдения, поскольку его мышление было наблюдением, а наблюдение – мышлением: именно, потому он не мог прийти к тому, чтобы предметом мышления сделать само мышление. Идею свободы, однако, обретают только посредством наблюдения за мышлением. Различение между мышлением о мышлении и наблюдением за мышлением Гёте не сделал. Иначе он осознал бы, что, как раз, в смысле его мировоззрения, можно было бы отказаться от мышления о мышлении, но всё же иметь возможность прийти к наблюдению идейного мира. В образовании всех прочих наблюдений человек участия не принимает. В нём оживают идеи этих наблюдений. Но этих идей не было бы, если бы в нём отсутствовала продуктивная сила для их проявления. Даже если эти идеи и являются содержанием того, что действует в вещах; к проявленному бытию они приходят, благодаря человеческой деятельности. Таким образом, собственную природу идейного мира человек может познать только в том случае, если он взглянет на её деятельность. При любом другом наблюдении он ухватывает только действующую идею; вещь же, в которой она действует, остаётся, как восприятие, за пределами его духа. В наблюдении идеи действующее и подвергаемое действию полностью содержится в его внутреннем. Весь процесс без остатка полностью актуализируется в его внутреннем. Представление больше не создаётся идеей; поскольку представление теперь есть сама идея. Но это само себя создающее представление есть представление свободы. При наблюдении мышления человек пронизывает взглядом происходящее в мире. Здесь ему не надо искать идею этого происходящего, поскольку само это происходящее и есть идея. Переживаемое, помимо этого, единство представления и идеи, является здесь переживанием ставшей видимой духовности идейного мира. Человек, наблюдающий эту в самой себе осуществляемую деятельность, чувствует свободу. Гёте, хоть и испытал это ощущение, но не облёк его в высшую словесную форму. В своём рассмотрении природы он осуществлял свободную деятельность; но она никогда не была для него объективностью. Он никогда не заглядывал за кулисы человеческого познания и потому никогда не принимал в свое сознание эту идею происходящего в мире в её первозданной форме, в её высшей метаморфозе. Как только человек достигает представления об этой метаморфозе, он начинает уверенно двигаться в царстве вещей. Он обретает истинный исходный пункт для всех своих наблюдений мира в центре своей личности. Он не будет больше искать неизвестные основы, лежащие вне его причины вещей; он знает, что высшее переживание, на которое он способен, состоит в рассмотрении собственной сущности. Кто полностью пронизан чувствами, вызываемыми этим переживанием, тот обретёт истинные связи с вещами. Тому, кто этого не достиг, придётся искать высшую форму бытия где-нибудь ещё и, поскольку в опыте он обнаружить её не может, ему придётся полагаться на существование некой неизвестной области реальности. В его рассмотрении вещей появится неуверенность; при ответах на вопросы, поставленные ему природой, он постоянно будет привлекать нечто неисследуемое. Поскольку, благодаря своей жизни в идейном мире, Гёте чувствовал эту прочную середину своей личности, ему, в определённых границах, удалось прийти в рассмотрении природы к прочным понятиям. Но, так как у него отсутствовало непосредственное наблюдение внутренних переживаний, за их границами он чувствовал себя неуверенно. Поэтому он говорит о том, что человек рождён не для того, чтобы «решать мировые проблемы, а, скорее, чтоб определить, в чём проблема состоит, и затем удерживаться на границе понимаемого». Он говорит: «Кант бесспорно прославился в основном тем, что провёл границы, как далеко может проникнуть человеческий дух, и тем, что оставил множество неразрешённых проблем». Если бы наблюдение высшего переживания принесло ему уверенность в рассмотрении вещей, то на своём пути он смог бы достичь большего, нежели «посредством регулируемого опыта, прийти к, своего рода, обусловленной достоверности». Вместо того, чтоб напрямую идти через опыт с сознанием того, что истинное имеет только одно значение, насколько оно затребовано человеческой природой, он всё же приходит к убеждению, что «более высокое влияние благоприятствует стабильности, активности, пониманию, регулирующему и регулируемому, человеческому, благочестивому» и что «моральный миропорядок» лучше всего проявляется там, где он «опосредованно приходит на помощь добрым и страдающим».

3