Гёте нигде не находил объяснений. Он должен был находить их сам. Он искал причины этого и объяснял себе это тем, что для философии у него просто отсутствует соответствующий орган. На деле же, причина заключалась в том, что односторонне понимаемый платоновский образ мысли, владевший всеми доступными ему философиями, противоречил его здоровой натуре. В юности он многократно обращался к Спинозе. Он даже признаёт, что этот философ всегда оказывал на него «умиротворяющее воздействие». Это объясняется тем, что Спиноза видел вселенную как огромное единство, где всё отдельное с необходимостью выводится из этого единого. Но, углубляясь в содержание спинозовской философии, он всё же чувствовал, что она ему чужда. «Не надо, однако, думать, что я подписался бы под всеми его текстами и признал бы их безоговорочно. Ведь то, что никто не понимает другого, что никто, используя одни и те же слова, не думает одинаково, что любая беседа, лекция вызывают у различных людей различные мысли, - всё это я уже видел достаточно ясно, и от издателя Вертера и Фауста вполне можно ожидать, что он глубоко пропитан такими недопониманиями и не лелеет себя тщеславием полностью понимать человека, который, будучи учеником Декарта, посредством математической и раввинской культур, поднял себя на вершину мышления; которая вплоть до сегодняшнего дня, похоже, является целью всех спекулятивных усилий». Не то, что Спинозу учил Декарт, и также не то, что он возвысил себя к вершине мышления, посредством математической и раввинской культур, делало его для Гёте неким элементом, которому он всё же не мог полностью отдаться, а его (Спинозы) чуждость реальности, чисто логический способ обхождения с познанием. Гёте не мог отдаться чистому, свободному от опыта, мышлению, поскольку не хотел отделяться от единства реального. Он не хотел присоединять одну мысль к другой просто логически. Такая мыслительная деятельность казалась ему скорее отвлекающей от истинной реальности. Он должен был погрузить дух в опыт, чтобы прийти к идеям. Взаимодействие идеи и восприятия было для него духовной отдушиной. «Посредством колебаний маятника, правит время, посредством взаимодействия идеи и опыта – моральный и научный мир». Рассматривать мир и его явления в смысле этого предложения казалось Гёте соответствующим природе. Поскольку для него не было сомнений в том, что природа использует тот же метод: что она «является развитием из некого живого таинственного целого» к многообразию особых явлений, заполняющих пространство и время. Таинственное целое – это мир идей. Идея вечна и едина; и то, что мы нуждаемся также во множественном числе, блага не приносит. Всё, что мы наблюдаем и о чём можем говорить, является лишь манифестацией этой идеи; поскольку мы говорим понятиями, понятием является и сама идея». Созидание природы исходит из целого, являющегося видом идеального, и приходит к единичному, которое предоставляется восприятию как реальное. Поэтому наблюдатель должен: «опознать идеальное в реальном, а переживаемый дискомфорт от конечного умиротворить возведением в бесконечное». Гёте убеждён в том, что «природа действует согласно идее, как идее, во всех своих начинаниях, следует и человек». Когда человеку действительно удаётся возвыситься до идеи и, исходя из идеи, ухватить детали восприятия, он осуществляет то же самое, что и природа, позволяющая излиться своим творениям из таинственного целого. Пока же человек не чувствует деятельность и созидательность идеи, его мышление остаётся отделённым от живой природы. Он должен тогда рассматривать мышление просто как субъективную деятельность, которая может создать абстрактный образ природы. Но по мере чувствования того, как идея живёт и действует внутри него, он рассматривает природу как целое, и то, что является внутри него как субъективное, считается им, одновременно объективным; он знает, что больше не стоит перед природой как чужак, а чувствует себя сросшимся с её целым. Субъективное стало объективным; объективное полностью пронизанным духом. Гёте считает, что основное заблуждение Канта заключается в том, что тот «рассматривает саму субъективную способность познания как объект, и определяет точку, где встречаются субъективное и объективное, хотя и отчётливо, но не совсем верно» (Веймаровское издание, вторая часть, том XI, стр. 376). Познавательная способность кажется человеку субъективной лишь до тех пор, пока он не заметит, что через неё говорит сама природа. Субъективное и объективное встречаются, когда объективный мир идей возрождается в субъекте, когда в человеческом духе живёт то, что действует в самой природе. Когда это случается, прекращается любое противопоставление субъективного и объективного. Это противопоставление имеет значение только до тех пор, пока человек искусственно поддерживает его, пока он рассматривает идеи как собственные мысли, посредством которых отображается сущность природы, но в которых сама природа не задействована. Кант и кантинианцы понятия не имеют о том, что в идеях разума непосредственно переживается сущность вещей. Для них всё идеальное является просто субъективным. Поэтому они пришли к мнению, что идеальное необходимо считать имеющим силу только в том случае, если то, к чему оно относится, то есть, мир опыта, является субъективным. Гётевское воззрение стоит в полной противоположности кантовскому образу мысли. Хотя имеются отдельные высказывания Гёте, в которых он, в некотором смысле, признаёт воззрения Канта. Он рассказывает, что участвовал в некоторых диспутах об этих воззрениях. «С некоторым вниманием я мог заметить, что снова и снова поднимался старый вопрос о том, в какой мере наше Я и в какой мере внешний мир участвуют в нашем духовном бытии. Я никогда не разделял обоих, и, когда я философствовал о вещах на свой лад, я делал это с бессознательной наивностью и действительно верил, что имею свои суждения перед глазами. Но когда начался этот спор, мне захотелось присоединиться к той стороне, которая превалирующую роль отводит человеку, и полностью одобрил мнение тех моих друзей, которые вместе с Кантом утверждали: даже если всё наше познание относится к опыту, это не говорит о том, что оно полностью из него исходит». На взгляд Гёте, идея тоже берёт своё начало не в той части опыта, которая представляется простому чувственному восприятию. Разум и фантазия должны быть приведены в действие, проникая внутрь существа для того, чтобы овладеть идеальным элементом бытия. Тогда человеческий дух принимает участие в рождении познания. Гёте полагает, человеку делает честь то, что в его духе проявляется высшая реальность, недоступная чувствам; Кант же, напротив, отрицает характер высшей реальности мира опыта, поскольку последняя содержит в себе составляющие, происходящие из духа. Только интерпретируя предложения Канта согласно своему мировоззрению, Гёте мог относиться к ним с одобрением. Основы кантианского образа мысли противоречили сущности Гёте наиострейшим образом. Если он это противоречие и не подчеркивал достаточно резко, то причина этого лежала, вероятно, в том, что он этими основами не занимался, поскольку они были ему чужды. «Мне нравилось начало (Критики чистого разума), войти в сам лабиринт я отважиться не мог: то мне мешал поэтический дар, то человеческий разум, и я не чувствовал себя улучшенным ни в том, ни в другом». О своих беседах с кантинианцами Гёте признавался: «Они хоть и выслушивали меня, но ничего не могли мне ни возразить, ни добавить. Не раз случалось так, что тот или иной из них с улыбкой и удивлением признавал: это, конечно, хоть и аналог кантианского образа представлений, но какой-то странный». Но, как я показал, это был не аналог, а решительная противоположность кантианского образа представлений.

7