Интересно наблюдать, как объясняет контраст гётевского образа мысли и своего собственного Шиллер. Он чувствует оригинальность и свободу гётевского мировоззрения. Но он не может избавиться от односторонне понятого платоновского мыслительного элемента. Он не в состоянии подняться до воззрения, что идея и восприятие на самом деле нераздельны, что они лишь мыслятся раздельными совращенным фальшивым направлением мысли разумом. Поэтому он противопоставляет гётевский ум (Geist), обозначаемый им как интуитивный, и свой собственный как спекулятивный, и полагает, что, если оба они будут действовать достаточно интенсивно, то приведут к одной и той же цели. Под интуитивным умом Шиллер понимает ум, который держится эмпирического, индивидуального, и от этого поднимается к закономерности, к идее. Если такой ум гениален, он будет узнавать необходимое в эмпирическом, категориальное (Gattungen) в индивидуальном. Спекулятивный ум, напротив, должен проделывать обратный путь. Ему вначале даётся закон, идея, и от них он должен спускаться к эмпирическому и индивидуальному. Если гениален такой ум, то он, хотя и по-прежнему, будет иметь в виду только категории (Gattungen), но последние будут обладать возможностью жизни и обоснованной связью с реальными объектами. Допущение существования особых духовных видов, спекулятивного и интуитивного, основывается на вере, что идеальный мир обладает изолированным, отдельным от мира восприятия, бытием. Если бы это было так, то мог бы существовать путь, на котором содержание идей достигало бы ума через воспринимаемые вещи, даже если бы этот ум не искал его в опыте. Но если мир идей и реальность опыта нераздельно связаны и оба существуют только как единство, то может существовать только интуитивное познание, ищущее идеи в опыте и с индивидуальным одновременно постигающее категориальное. В действительности не существует чисто спекулятивного ума в смысле Шиллера. Потому что категории существуют лишь в пределах сферы, которой принадлежат и индивидуумы; и где-либо ещё ум найти их не может. Если же, так называемый, спекулятивный ум действительно обладает категориальными идеями, то они происходят из наблюдения реального мира. Когда живое чувство для этого происхождения, для необходимой связи категориального с индивидуальным, теряется, возникает мнение, что такие идеи могут появляться в разуме и в отсутствии опыта. Исповедующие такое мнение обозначают сумму абстрактных категориальных идей как содержание чистого разума, поскольку они не видят нитей, которыми эти идеи связаны с опытом. В такое заблуждение легче всего впасть относительно самых общих, всеохватывающих идей. Поскольку такие идеи охватывают широкие области реальности, в них выхолащивается, или бледнеет, то, что относится к принадлежащим этим областям частностям. Через традиции можно воспринять некоторое количество таких общих идей и верить в то, что они являются для человека врождёнными, или в то, что они выдуманы чистым разумом. Охваченный такой верой ум, может рассматривать себя как спекулятивный. Но он больше никогда не сможет извлечь из своего мира идей то, что туда вложили основатели традиции, из которой он эти идеи воспринял. Если Шиллер считает, что спекулятивный ум, будучи гениальным, производит «хотя и по-прежнему, только категории (Gattungen), но категории, обладающие возможностью жизни и связью с реальными объектами» (Письмо Шиллера Гёте от 23 августа 1794 года), то это заблуждение. Действительно спекулятивный ум, живущий только в категориальных понятиях, не смог бы найти в своём мире идей никакой другой обоснованной связи с действительностью, кроме той, которая уже в нём есть. Ум, имеющий связь с природной действительностью, и называющий себя спекулятивным, находится в заблуждении относительно своей собственной сущности. Это заблуждение может привести его к искушению пренебречь своими связями с реальностью, с непосредственной жизнью. Он будет верить в то, что сможет обойтись и без непосредственного наблюдения, поскольку имеет другой источник истины. Следствием этого всегда является то, что мир идей такого человека будет носить выхолощенный характер. Его мыслям будут недоставать свежих красок жизни. Если он желает жить в связке с реальностью, из такого идеального мира он может подчерпнуть не много. Спекулятивный вид ума нужно рассматривать не в качестве равноправного интуитивному, а как ущербный, обеднённый жизнью вид мышления. Интуитивный ум имеет дело не просто с индивидуальным, он не ищет в эмпирическом характер необходимости. Обращаясь к природе, такой ум непосредственно сводит восприятие и идею в единство. Обе смотрят друг в друга и переживаются как целостность. Он может подняться к самым общим истинам, к высшим абстракциям: в его мире мысли будет всегда узнаваться непосредственная истинная жизнь. Таким было гётевское мышление. Хайнрот в своей Антропологии сделал о таком мышлении отличное высказывание, которое в высшей степени понравилось Гёте, поскольку объясняло его природу. «Доктор Хайнрот... положительно отзывается о моём существе и деятельности, он называет мой метод своеобразным: а именно, что мой интеллект предметен, имея в виду, что моё мышление не отделяет себя от предметов; что элементы предметов, интуиции, входящие в них, глубоко проникнуты им; что мое наблюдение предметов само является мышлением, а моё мышление – наблюдением». По сути, Хайнрот описывает то, как любое здоровое мышление ведёт себя по отношению к предметам. Любой другой вид поведения был бы отклонением от естественного. Если у человека преобладает наблюдение, он зацикливается на индивидуальном; он не в состоянии проникнуть в глубины реальности; если у него преобладает абстрактное мышление, то его понятий становится недостаточно для понимания живого наполнения действительности. Экстремальный случай первого отклонения представляет собой чистый эмпирик, удовлетворяемый индивидуальными фактами; другая крайность - философ, который предлагает чистый разум, который только думает, без какого-либо ощущения того, что мысли, по своей сущности, связаны с наблюдением. Чувство мыслителя, поднявшегося к высшим истинам без утраты ощущения живого опыта, Гёте представляет в виде прекрасного образа. В начале 1784 года он пишет статью о граните. Он видит себя на вершине горы, образованной этим минералом, где говорит себе: «Здесь ты стоишь на основании, достигающем глубочайших регионов Земли, между тобой и твердью первобытного мира нет ни новообразованных слоёв, ни нагромождений оставленного паводками мусора, здесь ты не идёшь, как в тех прекрасных плодородных долинах, по нескончаемым могилам, - эти вершины не произвели ничего живого и ничего живого не поглотили, они существуют до любой жизни и над любой жизнью. В этот момент, когда привлекающие и волнующие нутро силы Земли действуют на тебя непосредственно, поскольку небо приблизилось, чувствуешь себя призванным к более высокому рассмотрению природы, и, как всё оживляется человеческим духом, так и в тебе оживает аллегория, величию которой не можешь противиться. Таким одиноким, говоришь ты себе, глядя на эту совершенно голую вершину и не видя в отдалении, у подножья горы, даже жалкого пятна мха, таким одиноким, говоришь ты, чувствует себя человек, который хочет открыть свою душу только самым первым, древнейшим и глубочайшим чувствам истины. – Тогда ты можешь сказать себе: здесь, на древнейшем, вечном алтаре, возведённом непосредственно в глубине творения, я приношу жертву существу всех существ. Я ощущаю первые, самые прочные начала нашего бытия; я оглядываю этот мир, его обрывистые и пологие долины, его далёкие плодородные пастбища, моя душа возвышается над всем и над собой, и стремится к небу. Но скоро жгучее солнце возвращает мне жажду и голод, мои человеческие потребности. И я нахожу себя в тех долинах, над которыми уже взметался мой дух».  Такие энтузиазм и познание, такие чувства по отношению к древнейшим, вечным истинам, может развить в себе лишь тот, кто из регионов мира идей всегда находит путь назад, к непосредственному наблюдению. 

8