Другой народ, который тоже восходит к самым древним временам, — это индийский. Но он уже не ухо­дит так далеко вглубь, как китайский. Индийский на­род тоже имеет древнюю культуру. Но эта древняя куль­тура, я сказал бы, позднее, чем китайская, поднимается из моря. Люди, которые были в более поздней Индии, в большей степени спускались вниз с Севера, и когда все здесь стало свободно от воды, поселились тут.

30

В отличие от китайцев, которые больше интересо­вались тем, что находилось во внешнем мире и могли мысленно проникать в предмет, индусы в большей сте­пени направляли усилия в самих себя. Китайцы больше размышляли над внешним миром, они в свойственной им манере размышляли именно о внешнем мире; инду­сы же больше думали о себе, о самом человеке. Поэто­му в Индии возникла культура, сильно направленная на внутреннее, самоуглубленная. В наиболее древние времена индийская культура тоже была еще безрелиги­озной, поскольку в индийской культуре религия появи­лась только позднее. Преимущественно рассматривали человека, причем рассматривали человека внутренне.

31

Видите ли, я тоже мог бы лучше всего объяснить вам это на примере того, как эти индусы рисовали, как они занимались живописью. Если китайцы видели че­ловека, то они просто изображали его, при этом они мысленно проникали в него, не учитывая ни света, ни тени, ни перспективы. Так что если бы китаец захотел нарисовать господина Бурля, то он бы мысленно про­ник в него; он не сделал бы его в одном месте черным, в другом светлым, как делаем мы это сегодня, он не стал бы делать свет и тени; он не стал бы делать руки относи­тельно больше — ведь мы всегда держим руки впереди. Зато если бы китаец взялся рисовать господина Бурля, то на картине был бы именно господин Бурль.

32

У индусов же все было иначе. Представьте себе, как индусы рисовали. Вот они начали и попытались нарисовать голову, перспективы у них тоже не было. Но тут им приходило на ум следующее: ведь голова может быть другой — и вот они сразу же делали вто­рую, третью, еще другие, и потом им приходило на ум сделать четвертую или пятую. Так они могли одну за другой наделать рядом друг с другом двадцать, три­дцать голов! Так много приходило им на ум при виде одной головы. Или при виде растения, когда они рисо­вали его; им тут же приходило в голову, что оно может одновременно быть другим — и вот одновременно ри­совалось много-много молодых растений, вырастаю­щих из старого растения. Так было с древнейшими индусами. Они обладали колоссальной фантазией. У китайцев не было фантазии, они делали только нечто конкретное, отдельное, но мысленно проникая в него. Индусы же имели колоссальную фантазию.

33

Теперь, как вы видите, господа, этого больше нет; действительно, если мы смотрим на господина Бурля, то он имеет только одну голову, и если кто-то нарисует его здесь (на доске), он сможет нарисовать тоже только одну голову. Так что, если рисуют двадцать, тридцать голов, то при этом не изображают того, что есть во внешней действительности. Тут рисуют нечто мысли­мое лишь в духе.

34

Такова была вся индийская культура. Она была полностью внутренне духовной культурой. Поэтому, когда вы видите индусское духовное существо, каким его мыслили себе те люди, то оно имеет много голов, его рисовали со множеством рук или так, что иное, не­что животное исходит из того, что находится в теле, и так далее.

35

Видите ли, эти индусы были совсем другими людь­ми, нежели китайцы. Китайцы не обладали фанта­зией, а индусы с самого начала были преисполнены фантазии. Поэтому индусы проявляли склонность к тому, чтобы постепенно превратить свою культуру в религию. Китайцы никогда вплоть до настоящего вре­мени не обращали свою культуру в нечто религиозное. Видите ли, это европейцы, которые перепутывают од­но с другим, говорят о китайской религии. Ни один китаец не признает этого! Он скажет: «У вас в Европе есть религия, у индусов есть религия; мы не имеем то­го, что походило бы на вашу религию», — вот что ска­жет китаец. Однако же к чему были предрасположены индусы, было возможно только благодаря тому, что эти индусы имели исключительно точные познания о чело­веческом теле, каких не имели китайцы. Китаец мог очень хорошо вживаться во все, что находилось вовне. Поэтому и рисовал он так, как я вам описал. Но если он воспринимал другую вещь, он мог хорошо вжиться в нее. Видите ли, если мы поставим на стол уксус, соль и перец и захотим узнать, каковы эти вещества на вкус, то нам надо сперва языком попробовать этот перец, эту соль или уксус; тогда мы знаем, какие они на вкус. У древнего китайца это было не так: он ощущал вещь на вкус еще тогда, когда она была вовне. Он мог действи­тельно вживаться в нее. Китаец относился с доверием к внешнему. Поэтому некоторые обороты речи у него подчеркивали его участие во внешнем мире. У нас уже таких выражений нет — или в лучшем случае они яв­ляются образными выражениями. У китайцев же они означали нечто вполне реальное. Если я знакомлюсь с человеком и говорю: этот человек кислый, — то для вас это будет лишь образным выражением. Вы не можете представить себе, что он действительно кислый, как ук­сус. Но для китайца это означало, что этот человек вы­зывал в нем вкусовое ощущение, ощущение кислого.

36

У индусов это было не так. Индусы умели гораздо сильнее углубляться в свое тело. Если в свое углубля­емся мы, то лишь при известных обстоятельствах мы можем кое-что почувствовать в нашем теле. Если каждый раз после обеда этот обед остается лежать у нас в желудке, желудок не может нормальным образом переваривать пищу, тогда мы ощущаем боль в нашем желудке; если у нас не в порядке печень, она не может выделять достаточно желчи, тогда мы ощущаем боль в правой стороне тела, наша печень больна. Если наши легкие выделяют слишком много эксудата, мокроты, то есть слизистых выделений, так что они заполняются слизью, то мы чувствуем: легкие у нас не в порядке, не в норме, они больны. Современный человек чувствует свое тело только в тех органах, которые у него больны. В те древние времена индус чувствовал и здоровые органы; он знал, как чувствует себя его желудок, его пе­чень. Если сегодня человек хочет знать это, он должен взять труп, должен разрезать его; он рассматривает отдельные органы, находящиеся внутри. Ни один чело­век сегодня не знает, как выглядит печень, если он не проводил вскрытия: отсюда надо исключать лишь ду­ховную науку — она в состоянии описать это! Индусы же мысленно погружались внутрь человека, они могли нарисовать все органы. Только опять-таки при рисова­нии, если бы вы дали задание индусу почувствовать свою печень и нарисовать то, что он почувствовал, то он бы сказал: печень — это то одна печень, то другая пе­чень, то снова другая печень. И он нарисовал бы рядом друг с другом двадцать или тридцать печеней сразу.

37

Да, господа, это было бы уже другая история. Если передо мной законченный человек, а я делаю ему два­дцать голов, то это образы моей фантазии. Но если я рисую человеческую печень и при этом изображаю эту печень двадцать, тридцать раз, то это соответствует дей­ствительности; я в сущности, изображаю тогда не что-то фантастическое, но эти двадцать, тридцать печеней дей­ствительно могли бы возникнуть! У каждого человека печень имеет свою определенную форму, так же как и его лицо; но эта форма не является неизбежной необхо­димостью; они могли бы быть и иными по форме. И эту способность стать иным, это духовное начало в вещи индусы понимали гораздо лучше, чем более поздние люди. Индусы говорили: если изображают отдельную вещь, то это ведь неправда, необходимо представлять себе вещь духовно. Вот почему индусы имели высокую духовную культуру, они не отдавались постоянно внешнему миру, а все представляли себе духовным образом.

38

Но индусы настаивали на том, чтобы таким спосо­бом фактически изучать вещи. Поэтому у них, чтобы стать образованным человеком, опять же надо было очень долго учиться. Ибо не правда ли, это обстояло совсем не так, чтобы человек, лишь однажды углубив­шись в себя, мог сразу все узнать; он должен был сперва получить инструкции на этот счет. Если мы преподаем мальчику или девушке, то мы обязаны делать это так, чтобы научить их читать и писать и так далее; следо­вательно, приносить им нечто внешнее. У древних индусов этого не было. Если они действительно хотели научить кого-то, его наставляли, как он должен был бы внутренне погружаться в себя, он должен был бы даже по возможности отключить внимание от внешнего ми­ра и направить его во внутренний мир. Но если кто-то сидит и смотрит по сторонам и видит всех вас, как вы сидите, то он направляет свое внимание на внешний мир. Это делали китайцы, они направляли внимание на внешний мир. Индусы же делали иначе. Они гово­рили: ты должен научиться смотреть на кончик твоего носа. При этом надо было держать глаза так, чтобы не видеть ничего, кроме кончика своего носа, ничего дру­гого, часами, и не отводить глаз.

39