Теперь дальше. Это оказывало влияние на всю речь китайцев. Не правда ли, если мы говорим «стол», то при этом мы представляем себе нечто, имеющее плоскую поверхность и одну, две или три и так далее ножки, причем это должно быть нечто, что может сто­ять именно как стол. И если приходит некто и говорит о стуле, что это стол, мы говорим ему: «Ну, ты и осел, какой же это стол, когда это стул!» И если бы пришел некто и стал говорить об этом (о настенной доске) как о столе, мы бы сказали ему: «Ты осел вдвойне, ведь это не стол, а доска». Мы должны называть вещи своими именами в соответствии с нашим языком.

15

Но у китайцев этого не было, но, скажем — я приво­жу лишь гипотетический пример, это не так точно, но вы можете получить представление об этом, — скажем, у китайцев имелся один из звуков ОА, ИОА, ТАО для обозначения стола, например. Но тот же самый звук означал тогда и многое другое. Итак, скажем, один и тот же звук может означать: дерево, ручей, также, ска­жем, кремень и так далее. Затем у них имелся другой звук, который мог означать, скажем, звезду, доску и, например, скамью. Я не считаю, что китайская речь действительно такова, но строится она на этом прин­ципе. Теперь китаец знал: он имеет два звука, скажем, например, ЛАО и БАО, и оба означают совершенно раз­личные вещи, только ручей подпадает и под то, и под другое; тогда он объединяет два звука: баолао. Так он строил свою речь! Он строил свою речь не на основе имен, которые давались отдельной вещи, но он объеди­нял вместе различные звуки, обозначавшие различные вещи. Звук мог означать дерево, но также и ручей. Если же он затем имел какой-то звук, который среди прочего многого другого означал дерево, но также и ручей, то он соединял его с другим звуком; тогда другой человек знал, что он имел в виду ручей; если же он выговаривал только один звук, тогда никто не знал, что он имеет в виду. Так же сложно дело обстояло и с письмом. Сле­довательно, китайцы имели исключительно сложную речь и исключительно сложную письменность.

16

Но отсюда, господа, следует многое. Отсюда сле­дует, что человек не мог так легко, как мы, научиться читать и писать и даже говорить. У нас действительно можно сказать: что, мол, чтение и письмо — это детское дело и мы все бываем даже несчастливы оттого, что на­ши дети не учатся читать и писать; это должно быть по-детски легким делом, у китайцев же это было не так; там человек оставался до старости вечным студентом до тех пор, пока он учился писать и овладевал речью. Надо также иметь в виду, что народ, в сущность, всего этого делать не умел и только тот, кто учился до само­го позднего возраста, мог овладеть всем. Вот почему в Китае благородное сословие складывалось из самых образованных. Следовательно, в Китае это духовно благородное сословие сложилось благодаря речи и письменности. Это опять-таки происходило не так, как на Западе, где дворянство присваивалось и потом передавалось по наследству; в Китае получить высокий ранг и положение можно было только благодаря обра­зованию, благодаря учености.

17

Надо заметить, господа, что когда сегодня мы пред­лагаем наши суждения внешнему миру, надо всегда подчеркивать: мы вовсе не хотим стать китайцами! Следовательно, вы не должны понимать сказанное мною так, что мы хотим стать китайцами или испы­тываем особое восхищение перед Китаем. Некоторые люди, конечно, могут с легкостью позлословить по этому поводу; когда два года назад в Вене у нас был конгресс, один из нас говорил там о том, что китайцы еще сегодня имеют некоторые учреждения, которые мудрее, чем наши. Моментально в газетах напечатали, что мы хотим иметь в Европе китайскую культуру! Не правда ли, этого мы вовсе не имеем в виду! Описывая китайскую культуру, говорят тоном одних похвал, по­скольку культура эта несла кое-что духовное. Но она примитивна, она такова, что к ней сейчас уже нет дос­тупа. Поэтому вы не должны считать, что я хотел бы ввести Китай в Европу! И все же я хочу описать вам эту самую древнейшую культуру человечества, како­вой она и является в действительности.

18

Пойдем дальше. То, что я говорил вам тут, связано вообще-то с тем образом мыслей и чувств, которые бы­ли присущи тем китайцам. Эти китайцы, а также более древние японцы занимались очень усиленно, чрезвы­чайно много своим искусством, своим специфическим искусством; они, например, рисовали. Когда рисуем мы, то это нечто совсем иное, чем рисование китай­цев. Видите ли, если мы рисуем — я хочу здесь взять простейшее — если мы, например, рисуем шарик (изо­бражается на доске) и если, скажем, свет приходит отсюда, тогда этот шарик здесь светлый, затем здесь он темный, так как он тут в тени, тут свет проходит ми­мо, тут он снова на световой стороне немного светлый, поскольку сюда приходит отраженный свет, затем, ска­жем мы, тут находится рефлекс, поскольку сюда падает отраженный свет; и здесь мы должны дать особенно сильную тень, которую предмет отбрасывает на землю.

19

Это пример того, как мы рисуем. Мы должны иметь на нашем предмете свет и тени. Если мы рисуем лица, то здесь мы рисуем светлое, если сюда падает свет; здесь мы делаем темнее. Точно так же видим мы, как от чело­века, если мы рисуем верно, падает тень на землю.

20

Но кроме того, мы должны при рисовании учи­тывать еще кое-что. Допустим, что я стою тут и хочу рисовать. Вот я вижу, что впереди сидит господин Айзенпрайс, а за ним я вижу господина Майера и тех двоих господ, которые сидят сзади; их я тоже должен нарисовать так: господина Айзенпрайса — очень боль­шим, господина Майера и обоих господ сзади — очень маленькими. Так они получились бы и на фотографии, если бы я их сфотографировал — очень маленькими. Когда я рисую это, то поступаю так: господ, сидящих в первом ряду, я рисую очень большими, тех, что в сле­дующем — меньше, в следующем — еще меньше, а тот, кто сидит совсем сзади, имеет очень маленькую голову и совсем маленькое лицо. Вы видите, что надо рисовать в соответствии с перспективой. У нас это обязательно. Мы должны рисовать в соответствии со светом и тенью, мы должны рисовать в соответствии с перспективой. Это проистекает из нашего образа мыслей. Но вот китайцы, господа, при рисовании не знали ни света, ни тени, не знали перспективы, поскольку они вообще видели не так, как мы; они не обращали внимания на свет и тени, на перспективу; они говорили так: Айзенпрайс все же не великан, а Майер — вовсе не маленький и ничтожный гномик! Они не могли бы так разместить их на картине, что один стал великаном, а другой — гномиком, это бы­ло бы ложью! Ведь это же неправда! — они вдумывались во все и рисовали то, что они надумали. И китайцы, и японцы, обучаясь рисованию в их манере, учились не тому, чтобы разглядывать извне, но они мысленно про­никали в предмет; они рисовали, выводя все изнутри наружу, так же как они должны были мыслить. В этом состояла сущность китайской и японской живописи.

21