Однако я хочу рассказать другую историю ⁴², в добавление к этой, историю, которую рассказывал один вполне безупречный человек, историю, наблюдавшуюся и другими, но прежде всех — этим безупречным человеком, а именно Дарвином, люди ведь считают себя приверженцами Дарвина, не так ли? — происходило это, впрочем, не с жуками, а с осами. Осы, как и жуки, не имеют сколько-нибудь большого головного мозга. Видите ли, осы своих личинок, выползающих из яиц, тоже должны обеспечивать мясом. Эти осы, даже если они собираются вместе, слабее, чем жуки. Дело у них обстоит так, что они не могут использовать ни мертвого крота, ни мертвую жабу, им нужны более мелкие животные, которых может использовать лишь одна особь, так как помощь других особей не имеет смысла. Поэтому для своих личинок такие осы собирают маленьких животных, таких, как муха, и тому подобное.

⁴² Однако я хочу привести другую историю — см. у фон Бутлара, с. 53—55.
«Дарвин рассказывал, что однажды на прогулке в саду он увидел осу (Sphex) — которая нашла муху; муха была такая же большая, как и сама оса. Поскольку оса была неспособна утащить животное целиком, она своими жвалами отгрызла мухе голову и брюшко, так что осталась только грудная часть с крылышками. Затем она полетела прочь. Но ветер задувал в эти крылышки (мухи) — из-за этого он крутил осу и мешал ей лететь. Поэтому оса вместе с мухой опустилась вниз, откусила сперва одно, затем другое крылышко и с оставшейся грудной частью полетела дальше.
Здесь мы замечаем недвусмысленные признаки разума, полностью отличающегося от любого инстинкта. Инстинкт мог бы предрасположить осу к тому, чтобы откусить у мухи крылышки еще перед тем, как оса попыталась унести муху в свое гнездо, поскольку эти крылышки не могли служить ей в качестве пищи. Даже откусывание головы и брюшка можно было бы рассматривать как проявление инстинкта только в том случае, если бы вообще весь этот вид ос откусывал всем найденным мухам голову и брюшко. Однако в случае, когда муха достаточно мала, и оса может ее утащить целиком, то оса так и делает, а откусывает внешние части мухи она для того, чтобы облегчить себе груз только тогда, когда муха слишком толстая и тяжелая. Однако откусывание крыльев было целиком и полностью более поздней, продиктованной самой ситуацией идеей, это было мероприятие, до которого нельзя было додуматься, не почувствовав вреда, приносимого наличием крыльев. Следовательно, здесь имеет место проявление духовной деятельности, которую мы в любом случае иначе как разумом назвать не можем. Транспортировка мухи по воздуху осой была затруднена из-за сопротивления, которое оказывали крылышки на туловище переносимой мухи. Мыслимо ли, чтобы оса, заметив во время полета это обстоятельство, опустила свой груз и захотела откусить мешающие крылышки, если бы она не составила суждения, что именно эти крылышки, а не какая иная часть тела была причиной помехи? Если бы она не была в состоянии сопоставить причину и следствие? Силе суждения такого рода нельзя подобрать иного наименования, кроме одного — разум, хотя надо признать, что трудно понять, каким образом высшие духовные силы проявляются у низших животных».

21

Так вот, Дарвин, которого называют великим естествоиспытателем XIX века, наблюдал следующее. Одна оса, которой было нужно подобное животное, чтобы самка, имеющая яйца, могла их туда отложить, нашла на дороге какую-то муху, дохлую муху. Эта оса хотела улететь с мухой, но та была слишком тяжела для нее. Что же сделала оса? Она отгрызла голову и заднюю часть тела мухи и полетела с оставшейся грудкой и крылышками. Оса взлетела с мухой, оставшейся без головы и задней части туловища. Но дул сильный ветер, и осе не удавалось двигаться вперед. Она старалась продвинуться вперед — как сказано, Дарвин сам наблюдал все это, — но ей не удавалось сдвинуться вперед, так как ветер наталкивался на эти два крылышка. Ветер бил в эти крылышки, и осе не удавалось продвинуться вперед. Что же сделала тогда оса, которой мешали эти крылышки? Она опустилась на землю, отгрызла оба крылышка и полетела с остатком мухи без крылышек.

22

В данном случае невозможно сказать ничего другого, кроме того, что здесь, как и прежде, имеется в наличии рассудок. Ведь оса подлаживалась к ветру. Это не могло быть ее врожденным свойством — откусывать крылышки своей жертвы в случае ветра. Здесь необходимо исходить из того, что называют рассудком, необходимо сказать себе: если крылышек не будет, то ветер не станет действовать на них. Это не может быть врожденным свойством! Совершенно невозможно, чтобы такое свойство было врожденным! Тут в наличии то, что называют замыслом. И, следовательно, человек должен был бы сказать: здесь действует настоящий рассудок. Тут действует рассудок.

23

На этом примере вы можете видеть, как работало естествознание в XIX веке. Я вполне намеренно привел вам именно Дарвина, видевшего эту сцену. Но что же сказал о ней Дарвин? Дарвин сказал: все то, что мы встречаем у животных, происходит исключительно благодаря наследственности и естественному отбору, и так далее.

24

Да, для того, чтобы выстроить теорию, люди скрывают, подгоняют известные им факты! Наиболее существенным является то, что люди просто скрывают, утаивают то, что они сами знают, скрывают ради построения удобной теории, не опирающейся на настоящую науку; такими теориями только пускают людям пыль в глаза. Конечно, Дарвин был большим человеком, и никто с большей любовью не признавал его позитивные достижения, чем я сам. Мне много приходилось писать о Дарвине. Однако надо ясно понимать, что даже те, кому удалось кое-чего добиться — это и есть самое примечательное — удалось добиться чего-то крупного, даже они были подвержены недугу не видеть очевидных фактов. XIX век, несмотря на его триумф во внешнем мире, характеризуется именно тем, что люди совершенно утратили смысл фактов или стали просто скрывать эти факты.

25

Давайте пойдем дальше. Возьмем других насекомых. Эти вещи следует наблюдать именно на насекомых, поскольку в случае насекомых можно знать совершенно точно: они не могут быть разумными вследствие наличия у них большого головного мозга, так как, без всякого сомнения, его у них нет. Поэтому-то и нужно наблюдать такие вещи именно на насекомых. С насекомыми, господа, дело обстоит так, что им свойственны не только те вещи, которые я вам описал, но и совершенно иные. Все насекомые откладывают яйца, и животное появляется из них не сразу; сначала возникает личинка, претерпевающая затем метаморфозу. У бабочек, которые тоже являются насекомыми, это происходит еще сложнее. В этом случае появляется личинка, гусеница; она окукливается, и только из куколки появляется бабочка. Здесь происходит полное преображение. Однако такое превращение существует у всех насекомых. Видите ли, есть такие насекомые, которые, развившись до окончательной стадии, имаго, являются вегетарианцами, они поедают только растения ⁴³. Господа, я вовсе не агитирую за вегетарианский образ жизни, вы это знаете, но эти насекомые являются вегетарианцами. Они поедают только растения. Однако их своеобразие состоит в том, что, несмотря на это, их личинки, червячки, выползающие из яиц, нуждаются в мясе. Итак, своеобразие этих насекомых заключается в том, что на начальном этапе им от природы свойственно совсем другое. К растительной пище они обращаются только тогда, когда развиваются до окончательной стадии, становятся взрослыми животными. Если же они еще маленькие дети и выглядят совершенно иначе, как личинки или червяки, то тогда они питаются мясом.

⁴³ Видите ли, есть насекомые, которые, будучи взрослыми, являются вегетарианцами, они поедают только растения — см. у фон Бутлара, с. 48—50.
«На рис. 15 изображено четырехкрылое насекомое (оса-наездник, Ichneumonidae) — живущее только благодаря меду. Задача жизни для самки состоит в том, чтобы найти подходящее гнездо для своих яиц. С этой целью она постоянно находится в движении. Видно, как она кружится у растений, на которых она может надеяться найти гусеницу; она заботливо проверяет каждый листок и, найдя несчастный объект своих поисков, вонзает свой подобный стилету яйцеклад, штахель, в плоть гусеницы и откладывает яйца в сделанное отверстие. Напрасно извивается жертва, почувствовав свой жребий, почувствовав, что в ее тело вбрызгивается жгучий сок, напрасно она грозит своими жвалами или использует иные органы защиты, которыми снабжена. Невзирая на опасность, враг не отступает до тех пор, пока благодаря его мужеству и находчивости его потомство не будет обеспечено всем необходимым для жизни. Однако порой, с помощью чувства, чье наличие мы признаем, хотя и не можем понять его природу, оса обнаруживает, что ее уже опередили, и в гусеницу, которую она исследует, уже отложено яйцо. В этом случае она оставляет гусеницу в покое, так как последняя не смогла бы прокормить две личинки ос-наездников. Оса ищет другую гусеницу, еще никем не оккупированную. Иначе поступают те маленькие виды ос-наездников, у которых до 150 личинок могут уживаться в одной единственной гусенице. Они повторяют свое оперативное вмешательство до тех пор, пока жертва не будет наполнена достаточным количеством яиц.
Личинки, вылупляющиеся из этих столь остроумно отложенных яиц, имеют ценнейшую пищу в теле гусеницы, целиком и полностью обреченной в жертву на пожирание. Единственный запас пищи отмерен с такой точностью, что его хватает до тех пор, пока молодые осы-наездники не достигнут своей нормальной величины. Обычно у гусеницы еще достает сил на то, чтобы окуклиться; но такая гусеница затем превращается не в бабочку, а в совершенно взрослую осу-наездницу (или в большое число особей, если они принадлежат к мелкому виду).
Во всей этой причудливой и ужасной процедуре достойно пристального внимания одно обстоятельство. Лярва, личинка осы-наездницы, в течение дней и даже месяцев пожирает внутренности гусеницы, до тех пор, пока не сожрет все, за исключением кожи и потрохов; тем не менее она остерегается повреждать отдельные жизненно важные органы, как будто бы знает, что ее собственное существование зависит от насекомого, которое она пожирает. Так что гусеница продолжает питаться и двигаться, по виду оставаясь совершенно здоровой, до тех пор, пока наконец находящаяся внутри паразитирующая личинка не перестанет нуждаться в ней.

26

Что же предпринимают эти животные? Они ищут других насекомых, главным образом гусениц, и откладывают свои яйца в тело гусеницы. Их собственные аппетиты не распространяются на мясо, на животную пищу, но они знают, что из яиц выведутся личинки, которым необходимо мясо. Итак, они откладывают свои яйца в тела таких гусениц или других насекомых. Однако это еще далеко не все, есть и кое-что иное. Можно сказать так: даже эти выводящиеся личинки тоже весьма разумны. Вы только представьте себе, ведь они ориентированы на питание живым животным. Следовательно, если надо отложить яйца, то насекомое, у которого есть стилетообразный яйцеклад, делает укол другому живому насекомому, большему по размерам, и откладывает в него иногда очень много яиц. Так что иногда в такой гусенице — укол может быть произведен в любое место — содержится множество яиц, из которых выводятся личинки. Затем личинки остаются в теле этого насекомого. Но яйца могут быть отложены только в живое насекомое, поскольку в тот момент, когда животное, в которое были отложены яйца, погибает, тогда и все эти яйца оказываются обреченными на смерть. Личинки могут жить только в живом животном. Итак, представьте себе, если хотя бы одна-единственная личинка из тех, что вывелись там, разрушит у животного с отложенными в него яйцами, такой орган, без которого животное погибнет, то тем самым и все остальные личинки выведенные из яиц, должны будут погибнуть. Так вот, эти насекомые настолько разумны, что никогда в такой живой гусенице они не сожрут ничего иного, кроме того, что не является безусловно необходимым для жизни гусеницы: следовательно, они не допускают гибели гусеницы, они щадят жизненно важные органы. Даже если яиц было много, они будут пожирать внутри только то, без чего гусеница сможет жить дальше.

27

Видите ли, это такие вещи, о которых людям известно, но они их скрывают. Люди знают об этом, но умалчивают. Естественно, что им неприятно, когда кто-то об этом говорит, поскольку тут речь идет не просто о недееспособности науки, речь идет о прямой научной нечестности, бессовестности.

28

Но отсюда вы можете видеть, что о таких животных, как насекомые, можно сказать следующим образом: без сомненья, у них нет никакого рассудка, так как у них отсутствует аппарат, служащий для рассудка, у них отсутствует головной мозг, однако в том, что они делают, действует рассудок. Надо сказать так: рассудок тут есть. Животные при этом не размышляют. Для размышления уже необходим головной мозг. Животные не размышляют, но реализуют то, что является рассудком. Бывает даже так, что животные обладают чем-то, похожим на воспоминание или память. У них нет памяти как таковой, но есть нечто подобное ей. Это вы могли бы наблюдать, если вы, например, пчеловод. В пчеловодстве все эти вещи тоже имеются. Допустим, здесь стоит улей. Отсюда вылетают пчелы. Тот, кто хочет кое-что узнать, переставляет улей немного подальше. Пчелы возвращаются назад, но прилетают сначала на прежнее место. Ну и прекрасно, само собой разумеется, что это «инстинкт», тут нет ничего удивительного. Они летят обратно по тому же маршруту, по которому улетели. Но затем они начинают искать. Они летят дальше, ищут повсюду. Наконец, они приближаются. Но теперь они не забираются в улей сразу. Они весьма продолжительное время крутятся вокруг, так что исходя из этого можно совершенно точно установить: они сперва исследуют этот улей, собственный ли улей находится перед ними, подобно тому, как жуки-могильщики исследуют сначала, мягкий ли или жесткий грунт! Это показывает, что они обладают хотя и не воспоминанием, но чем-то похожим на воспоминание; они должны убедиться конкретно, тот ли это улей. Мы делаем такие вещи с помощью нашей памяти, если нам надо установить тождественность чего-то. Пчелы совершают нечто подобное.

29

Вы видите, повсюду действует то, что у человека действует посредством головы, действует как проявление ума, рассудка. Повсюду действует ум, даже в насекомом действует удивительный ум. Вы только представьте себе, насколько удивительный ум проявляется в том, что выведенная личинка насекомого не пожирает желудок животного. Ведь если бы они стали грызть его, то погибли бы все вместе.

30