То, что цивилизованное человечество прошло в наше время через тяжёлые кризисы, - это даже не просто заметил каждый, но каждый, собственно, пережил. Я бы сказал, в последнее время эксплозивно, отчётливо даже внешне, выступило два таких кризиса. Один, скорее ползучий кризис, который, хотя и был замечен и упомянут очень многими людьми современности, но существо которого было понято лишь очень немногими. Для этого кризиса, который прежде всего принёс человечеству такие тяжёлые страдания и такую острую нужду, и который мы можем назвать государственным кризисом современности, - для этого кризиса, в качестве взрывного года, вероятно, можно обозначить 1914 год. Мы, ведь, знаем, как тогда в европейской государственной системе дошло ужасных сражений, как человечеству приходится страдать от ужасных последствий этих сражений и сегодня. Можно сказать, что именно в ходе этих сражений, но особенно после того, как они в 1918 году подошли к своему кажущемуся концу, стало ясно, как, по сути, мало понималось то, где нужно искать источник, действительную причину этого государственно-правового кризиса человечества.

1

С двух сторон можно было слышать нечто вроде девизов, которые должны были указать направления, в котором должен был развиваться этот страшный кризис. Одни полагали, - я не хочу сейчас вдаваться в характеристики отдельных партий, это здесь не к месту, я просто хочу об этом упомянуть, - что из хаоса войны должна выйти другая структура государственной системы цивилизованного человечества; по крайней мере, как считали многие, существующие государства должны изменить свои границы и возвести там или тут защитные сооружения. Другие, в свою очередь, не менее многочисленные, хотели, исходя из различных точек зрения, сделать девизом: Нет ни победителей, ни побеждённых! - Это означало бы, что государственная система цивилизованного человечества должна выйти из хаоса войны в том же виде, как и до него.

2

Надо сказать: как одни, кто думал о завоеваниях, об изменении национальных границ, так и другие, провозглашавшие девиз «Нет ни победителей, ни побеждённых», собственно, видели, что эта страшная неразбериха во втором десятилетии 20-го века вытекала из того, что государства в своих взаимоотношениях, со своими границами, просто не могли оставаться такими, какие они были, но они также не содержали в себе и силы для того, чтобы как-либо переформировать себя заново, чтобы между ними могли возникнуть сносные отношения. То, что исхода «Нет ни победителей, ни побеждённых» быть не могло, показывает исход войны. Однако, ничего не было достигнуто также и с «победой», - это показывает то, что с тех пор развилось, поскольку, если рассматривать то, что возникло из образа мыслей, из воззрения тех, кто оказался среди победителей, то надо сказать: в Версале, в Сен-Жермене, в Спа и так далее, повсюду заседали люди, которые мыслили теми же категориями, с которыми были созданы государства, пришедшие к неразберихе. Они хотели продолжать поддерживать тот же образ мышления, тот же взгляд на вещи. Они хотели создать какие-то новые государственные области, создание которых мы тоже видели, - прежде всего, по внешнему виду, - но то, на что они надеялись, из этого не вышло. Тот, кто без предубеждений смотрит сегодня на положение цивилизованного человечества, должен будет признать, что то, что было создано, а именно, в Европе, уже сегодня ясно показывает, что оно не может иметь внутренней устойчивости. Из беспорядка, в котором находится всё то, что вышло из мирных договоров, непредвзятый наблюдатель должен увидеть, что старый образ мышления, государственный образ мышления, пришедший с историей нового времени, просто не может быть продолжен. Он проявился в мирных соглашениях; он доказал невозможность своего существования фактами.

3

Второй кризис, - можно было бы лучше сказать: взрыв второго кризиса, поскольку, ведь, он подготавливался уже долгое время, - можно отнести приблизительно к 1918-ому году и последующим годам. Можно назвать его экономическим кризисом. Из военной неразберихи возникло желание человечества, или то, что можно можно было бы назвать стремлением, прийти к таким экономическим условиям, которые исходили из инстинктов, из потребностей многочисленных членов сегодняшнего цивилизованного человечества. Что же, как мы сейчас видим, вышло из этого экономического кризиса? Посмотрим на Запад: мы видим абсолютную беспомощность; и там вы видим продолжение хозяйствования так, как оно сложилось в истории нового времени; мы видим постоянное экспериментирование в отсутствии каких-либо ведущих идей; мы видим тех, кто, размышляя об этом хозяйствовании, с величайшим беспокойством следит за исходом этого экспериментирования. Теперь посмотрим на Восток: тут мы видим, как чисто экономическое мышление, насколько оно умещается в головах пролетариата, приняло очень странную форму. На европейском Востоке, - и то же самое распространяется глубоко в Азию, - мы видим стремление создать, так сказать, милитаризованное экономическо-государственное образование. То, что претерпело крушение в старых правовых государствах, чисто милитаристский принцип, мы видим применённым на Востоке. Я бы сказал: Мы видим здесь чисто милитаристский принцип, применённым к создаваемому экономическому организму. И сегодня также и относительно этого стремления уже достаточно ясно говорят факты. Кто станет сегодня утверждать, что этой милитаризацией экономической жизни на Востоке Европы можно добиться чего-то другого, кроме простого разграбления старой экономики, разрушения старой экономической структуры. Строятся иллюзии относительно чего-то, что должно родиться для человечества, но что с каждым днём, с каждой неделей всё больше рушится. Снова мы видим, что из тех мыслей, из тех представлений людей, которые формировались, особенно во второй половине 19-го века, в виде мыслей, так называемых, экономических реформ, социальных реформ, как из этих мыслей, - там, где их хотят применить радикально, - ничего даже отдалённо плодотворного появиться не может.

4

Поэтому уже можно сказать: сегодня цивилизованное человечество стоит перед двумя кризисами, государственным кризисом и экономическим кризисом, без какой-либо перспективы выхода из них. Нет необходимости развивать далеко идущие фантазии, чтобы понять, что это именно так, как я, в качестве введения, здесь упомянул; нужно только непредвзято понаблюдать за тем, что происходит. Из этих наблюдений, которые можно было делать уже в продолжении десятилетий, если направлять душевное зрение на то, как отчётливо подготавливались эти два кризиса, - из этих наблюдений возникло то, что было предпринято в последнее время в Дорнахе в виде антропософских курсов высшей школы. Определённо, значение этих антропософских курсов, которые были проведены в сентября и октябре этого года тридцатью доцентами самых различных научных направлений, сложно переоценить; они явились самым первым и, возможно, очень слабым началом, но началом совершенно определённого сознающего цель воления. В Дорнахе с помощью этих тридцати доцентов должно было быть показано, что та антропософски ориентированная духовная наука, которая провозглашалась мной уже в продолжении почти двадцати лет, также и в Штутгарте, обладает внутренней силой и внутренней научной методикой для того, чтобы оплодотворить самые различные ветви человеческой науки, так чтобы последние могли принять форму, соответствующую требованиям современной и будущей жизни.

5

Правда, для того, чтобы нечто подобное вообще могло быть предпринято целенаправленным образом, - что для этого необходимо? Для этого необходимо, чтобы было понято то, что является важнейшим, третьим кризисом, внешним выражением которого, по сути, и являются оба ранее упомянутых кризиса. Этот третий кризис, однако, сегодня ещё почти не рассмотрен человечеством должным образом: это кризис всей нашей духовной жизни. Я знаю, мои многоуважаемые присутствующие, что этим высказывается нечто такое, что в широких кругах встречает сегодня худшие сомнения. Я знаю также, что этим высказывается нечто такое, что, собственно, очень неудобно слышать. Это видно уже, например, по тому, что что многие, ведь, признают государственный кризис, экономический кризис, и что в результате этого признания они требуют коренных изменений в понимании и организации государственной и экономической жизни, но что крайне немногие убеждены в том, что преобразования должна претерпеть также и духовная жизнь, вплоть до отдельных наук. Ведь, сегодня во многих кругах считают, что духовная жизнь должна предоставлять источники для дальнейшего шествия прогресса человечества, для выхода из нужды, мучений и социального хаоса. Но это участие духовной жизни представляется так, будто из неё просто берутся те «духовные блага», которые до сих пор предоставляли, так называемые, «надёжные науки», и затем по самым разным каналам, через народные школы, образовательные объединения и так далее, распространяются в самых широких кругах. Но, - как я уже здесь упоминал, - люди недостаточно беспристрастны, чтобы основательно рассмотреть следующий факт: Если признать то, что, ведь, это были те самые круги, до сих пор участвовавшие в духовной жизни, как это получилось в развитии человечества нового времени, что по сути, именно эти образованные круги стали носителями хаоса, - если признать это, то надо признать, что тот же беспорядок не может быть устранён, благодаря тому, что мысли, принесённые этим духовным движением и приведшие к бедствию, будут популяризироваться, - поскольку из широких кругов должно было бы тогда выйти такое же смятение, которое уже вышло из узкого круга носителей этой духовной жизни.

6

Поэтому из Дорнаха, где проводились эти антропософские курсы высшей школы, исходит цель не просто консервативным образом популяризировать среди широких масс то, что у нас есть в виде надёжной науки или прочих духовных благ, в рамках которых проявились все эти смятения, а заново оплодотворить эти духовные блага, дать им толчок, благодаря которому, они смогут стать также носителями другой государственной, другой экономической жизни. Обновление духовной жизни, а не распространение старой духовной жизни, - вот цель антропософски ориентированного духовного движения. В среде этого антропософски ориентированного духовного движения должно быть осознано, что мысли, воззрения, приведшие к смятению государств, к хаосу экономики, уже содержались в старых духовных течениях. Но мало кто сегодня ещё утруждает себя тем, чтобы взглянуть на действительные источники наших нужд и нашей жизни, на кризис нашей духовной жизни. Это, как раз, неудобно. Ведь, что-то всё же должно быть «надёжным», должно же быть что-то на что можно опереться. Полагают, что всё выйдет из равновесия, если реформирующим образом воздействовать на саму эту духовную жизнь. Поэтому антропософски ориентированной духовной науке так трудно обращаться к людям, поскольку, по сути, интерес, который должен проявиться, исходя из чувства долга по отношению к мировой истории среди людей широких кругов, совершенно отсутствует. Хотят искать источники кризиса повсюду, в экономике, в государстве, но не в духовной жизни. Но пока их не станут искать в духовной жизни, не улучшится ничего, - ни в экономической жизни, ни в государственной. Поскольку то, что является внешней реальностью в государственной, в экономической жизни, - даже если сегодня люди не хотят этого видеть, - является выражением того, что люди думают, что люди научились думать, благодаря духовной жизни, которая вошла в историю развития человечества в последние 3-4 столетия, а особенно в 19-ом и начале 20-го столетий. Государственный, экономический кризисы, они слишком заметны, чтобы их можно было бы отрицать, чтобы не видеть, что как в государственное, так и в экономическое развитие необходимо внести новые импульсы. То, что что-то должно произойти и в духовной жизни признают многие. То же, что должно произойти, именно то, что хочет антропософски ориентированная духовная наука, - против этого часто выступают также и многие из тех, кто признаёт первое. Мы можем уже сегодня привести достаточно примеров этому, - примеров, которые можно взять как из регионов мира, страдающих от страшного культурного давления, принадлежащих побежденным, так и из тех культурных регионов, которые принадлежат победителям.

7