Многоуважаемые присутствующие! Одним из значительных явлений в области обсуждения современных общественных вопросов является книга англичанина Джона Мейнарда Кейнса об экономических последствиях мирного договора. Именно эту книгу в самом широком смысле можно сегодня упомянуть при обсуждении общественных вопросов, поскольку, с одной стороны, она содержит в себе все предрассудки, я бы сказал, все предощущения англичанина, но, с другой стороны, она написана с необычайным знанием предмета и с широким обзором современной общественной жизни. Кейнс, ведь, долгое время был делегатом британского казначейства во время войны. И Кейнс был тогда в составе английской делегации при подписании Версальского мирного договора, пока не ушел в отставку, поскольку был крайне разочарован переговорами в Версале в июне 1919 года. Надо сказать, если более внимательно присмотреться к содержанию этой работы, что там можно обнаружить некоторые вещи, которые весьма важны для суждения об общественных отношениях в настоящий момент. Предваряя мои сегодняшние рассмотрения, я хочу представить лишь некоторые характерные вещи из этой книги.

1

Когда Кейнс прибыл в Париж, он прибыл туда, так сказать, с полным мешком предрассудков, - прежде всего, предрассудков относительно возможного успеха этого мирного договора, именно с точки зрения англичанина, но также и предубеждений, относительно принимающих участие в ходе текущих общественных дел личностей. Могу сказать, что для меня особенно интересно было суждение, которое один из членов коллегии на Версальских переговорах составил, как раз, о человеке, на которого, собственно, ещё совсем недавно молился весь мир. Когда я снова и снова восставал против этого суждения всего мира, - действительно восставал, не только в Германии, но и там, где у меня была для этого возможность, во время самой войны и до конца этих ужасных дней также в Швейцарии, - то таким восстанием можно было произвести действительно очень мало впечатления. Надо было знать, что даже в Германии было время, хотя и короткое, когда большое количество людей возносило Вудро Вильсона до небес, - поскольку его я имею в виду, и имел в виду Кейнс, - и это вознесение до небес охватывало весь мир. Снова и снова, - исходя из воззрений, которые я отстаивал в течение долгого времени и здесь, в Штутгарте, - мне приходилось обращать внимание на то, что в Вудро Вильсоне мы имеем дело с человеком фразы, с человеком, слова которого не имеют никакого действительного, субстанционального содержания.

2

И вот теперь Кейнс описывает поведение этого Вудро Вильсона на мирном конгрессе в Версале. Он описывает с какой славой был принят этот человек, и с какими предрассудками он был встречен. И он показывает, как этот человек, далекий от какого-либо понимания реальности, присутствовал на собраниях. Он показывает, как этот человек был даже не в состоянии успевать за мыслями других из-за своего медленного мышления, - когда другие обсуждали уже совершенно другие вопросы, а Вильсон ещё обдумывал то, что было сказано раньше. Надо сказать, здесь с необычной пластикой показывается полная неадекватность и фразёрство этой всемирно известной личности современности, причём человеком, который смотрел на эти вещи действительно не с точки зрения Центральной Европы. Кейнс описал также и других людей, которые своим участием в Версальском мирном договоре оказали значительное влияние на судьбу Европы. О Клемансо он говорит, что этот старик, собственно, полностью проспал всё время с 1871 года, что всё, что для него было важным, - так это восстановить состояние Европы, которое господствовало до 1871 года, и, прежде всего, извлечь из актуальной мировой ситуации то, что французы считали необходимым с 1871 года для своей собственной нации. Затем он описывает государственного деятеля своей собственной страны Ллойда Джорджа: то, как этот человек был озабочен лишь сиюминутным успехом, как этот человек, однако, обладая тонким инстинктом, как бы, чуял взгляды и мнения тех личностей, которые его окружали, с которыми он имел дело.

3

А затем Кейнс смотрит на предмет переговоров. И в своей книге он обсуждает, сугубо с точки зрения расчёта, какие экономические последствия для Европы будет иметь то, что исходит из этого, так называемого, «мирного договора». И он приходит к тому, - теперь уже исходя не из каких-то политических амбиций, не из каких-либо ощущений, а строго из результатов расчётов, - что следствием экономического импульса этого мирного соглашения для Европы должен стать экономический упадок Европы. Из этой книги, как уже было сказано, на основе точных расчётов, видно ни большее, ни меньшее, как то, что ведущие личности предприняли меры, которые неизбежно должны были привести к разрушению экономики всей Европы.

4

Из подтекста этой книги можно, я бы сказал, подслушать как этот англичанин говорит с английской точки зрения; как он, собственно, позволяет воздействовать на свою душу чувству: эта гибель Европы должна быть настолько основательной, что она должна затронуть и Англию. То есть, можно сказать: как и многие современные государственные деятели Запада, этот парень из Кембриджского университета также немного боялся, но описание текущей ситуации можно найти, как раз, в этой книге. Нечто подобное молниеносно освещает для вас текущую международную ситуацию в мире больше, чем любая другая болтовня.

5

Но самым важным в этой книге мне кажется одно: После того, как этот муж провёл рассмотрение с точки зрения точного расчёта и в то же время, как знаток людей, вплёл в это рассмотрение очень пластичные описания личностей, принимавших участие в институтах, которые должны привести к этой гибели, в этой книге не видно ничего, что проливало бы какой-нибудь свет на то, что надо делать, чтобы это общее разрушение предотвратить, чтобы вместо разрушения смогло бы прийти созидание. И характерно то, что именно этот расчётчик на последних страницах своей книги помещает чрезвычайно странное предложение. Он говорит приблизительно о том, что он не может себе представить, что, исходя из старых воззрений, которые так явно проявились при Версальском Мирном Договоре, может выйти что-то благоприятное для прогресса европейской цивилизационной жизни. И что единственное, на что он мог бы надеяться, - это то, что, посредством объединения всех сил образования и фантазии, - «by setting in motion those forces of instruction and imagination», как он сказал, - придут лучшие времена. Но это значит, мои дорогие присутствующие, не меньшее, чем то, что этот строгий расчётчик надеется ни на что другое, как на трансформацию душевной конституции европейского человека.

6