Из вашего доклада, кажется, следует, что мы снова должны приблизиться к мистерии Христа. Значит ли это, что мы должны давать ей, то же содержание, ка­кое ей давало ее время?

68

Одно из лучших мест в «философии откровения» Шел­линга то, где он указывает, что в христианстве речь мень­ше идет о каком-нибудь учении, нежели о понимании фак­та. Что произошло в начале христианства, это факт. Ког­да говорят только о некоем учении, то очень легко могут ложно захотеть догматизировать его. Но если имеют ясность о развитии человечества, то должны сказать себе: учения находятся в живом развитии, они, как и само чело­вечество, развиваются. Факты же, конечно, остаются в том месте исторического развития, в каком они произошли.

69

Но не так ли это уже у обыкновенных людей? Когда мы встречаем человека, то можем узнать что-нибудь о его существе; может быть, если мы станем в жизни нес­колько умнее, то узнаем это существо иначе и лучше. Особенно о значительном человеке можем мы сказать: мы понимаем у него то или это; если мы сами подвинемся, то поймем у него больше. Это справедливо также относительно факта, более глубокого во всей своей основопола­гающей закономерности. Конечно, христиане первых столетий некоторым образом поняли факт мистерии Гол­гофы. Но понимание такого события может развиваться дальше. И это то, что представляется духовной науке: не обновить воззрение, которое уже существует, а смочь предчувствовать продвинутое вперед, соответствующее человеческому духу понимание этой мистерии. Вот что я могу сказать по этому вопросу.

70

Можно ли о естественнонаучном познании, как, на­пример, о природе нервов, сказать, что оно само по себе социально или несоциально?

71

Да, об этом я охотно буду еще говорить в докладе завтра. Сегодня хотел бы сказать об этом следующее: все, происходящее внешне в социальном сожительстве людей, в конце концов действительно исходит из того, как люди мыслят, ощущают и волят. Это лишь слабость нашего времени, когда все, что человек мыслит, ощущает и волит, хотели бы вывести из внешних событий, человека хотели бы рассматривать как продукт внешних событий человека хотели бы рассматривать как продукт внешних событий и установлений. На самом деле все, что есть во внешних установлениях, восходит к тому, что люди мыслили, ощущали и желали Поэтому-то дело в том, что здоровые внешние установления указывают на здоровые мысли а нездоровые внешние установления на нездоровые мысли. Век, который о многих вещах мыслит нездорово, сможет развивать о внешней жизни нездоровые изъявления во­лн, нездоровые волевые импульсы. — В нашем общепри­нятом социально-политическом понимании находится сомнительнейшее понятие человеческого труда. Я уже затрагивал это понятие. Я сказал, что в марксизме боль­шую роль играет понятие рабочей силы, но здесь дело в том, что в этой марксистской теории понятие труда рас­сматривается совершенно ложно. Труд, рабочая сила как таковая социально имеет значение благодаря производи­тельности или функции производительности в социаль­ном общежитии людей. Несколько дней назад я сказал здесь, что существует большая разница, занимаются ли спортом и при этом затрачивают свою рабочую силу, или рубят дрова. Когда рубят дрова, то важен способ, каким труд вливается в социальное общежитие, а не затрата ­paбочей силы как таковой. И в ближайшие дни нам будет видно, что мы совершенно не правы относительно социальной функции труда, рассматривая его не в этом втекании в социальный организм, но говоря о затрате рабочей силы как таковой.

72

Теперь можно спросить себя: откуда же происходят ложные понятия о труде? — Кто имеет верное понятие о так называемых двигательных нервах, тот наверняка ско­ро придет и к правильным понятиям о функции труда в социальном организме. А именно, кто понимает, что нет никаких двигательных нервов, а что так называемые двигательные нервы есть лишь ощущающие нервы соот­ветствующего члена, на который воля переносит свою силу, тот найдет, сколь силен каждый волевой импульс уже благодаря тому, что он есть, что он выражается в труде, сколь сильно он входит в мир. Но благодаря этому, благодаря реальному понятию о воле и об отношении воли к человеческому организму, он получит и реальную основу для того, чтобы увидеть родство между волей и трудом. А благодаря этому он придет также к правиль­ным социальным понятиям, представлениям и ощущени­ям о такой идее. Можно сказать: насколько социально человек мыслит, это во многих отношениях зависит от того, может ли он развивать определенные естествен­ные понятия правильным или неправильным образом. Нужно ясно понимать, что тот, кто думает, будто в са­мом человеке двигательные нервы есть возбудители воли, в сущности никогда не сможет найти правильную связь между возбудителем труда, волей и функцией труда в социальном организме. Вот то, что я сегодня предварительно хотел сказать об этом.

73

Как следует оценить экспрессионизм?
Я могу связать этот вопрос еще с одним поставлен­ным здесь вопросом:
Насколько современное искусство может быть охарак­теризовано как натуралистическое?

74

Как я уже указал в докладе, я совсем не придержи­ваюсь мнения, что все художники стоят на натуралисти­ческой почве. Это было бы неверно. Ибо как раз послед­ние десятилетия показали нам, как много художников стремятся выйти из натурализма. Но одно дело говорить об этом развитии искусства в различных начинаниях, кото­рые еще должны формироваться дальше, и другое — в целом об искусстве в нашей современной жизни. И сегод­ня я должен с этим иметь дело. — То есть, во-первых, можно сказать: наше понимание искусства как такового, положение нашего искусства в общественной жизни, оно совершенно таково, что в основе его лежит лишь натура­листическое. Что стремится выйти из натурализма, то еще совершенно не может найти себе социального приз­нания. Что существенное, служащее мерилом в нашем художественном стремлении, есть натуралистическое, это вы, пожалуй, лучше всего увидите не тогда, когда захотите охарактеризовать художественные произведе­ния, где нужно больше взирать на деятелей искусства, а когда проверите художественные вкусы публики, проверите, для скольких людей естественным критерием явля­ется то, хорош или плох герой романа, могут ли они ска­зать себе: это совершенно жизненно верно — они под­разумевают под этим натуралистическое подражание внешней жизни. Это суждение нехудожественно, но его большей частью сегодня выносят. И сегодня во многом почти очевидно, что все работает на натурализм. Не видят только, насколько все натуралистично.

75

Возьмем декламационное искусство современности. Я напомню, что сегодня большей         частью декламируют так и считают правильным так декламировать — что стараются каким-нибудь образом посредством ударения или чего-либо иного выразить прозаическое содержание стихотворения. Вернемся в более ранние времена чело­веческого развития Мы находим — кто постарше, тот мог еще сам видеть у простых людей в деревне, что люди репетировали так, что двигались вверх-вниз и приводили в ритм весь организм. Я напомню о том, что здесь про­является нечто такое, на что как на собственно художест­венное указывает даже, например, поэзия. Когда Шиллер писал стихотворение, он большей частью имел в душе неопределенную мелодию. Только затем он находил слова в ней. Это значит, что мелодичное, ритм, такт, вот что лежало в основе. Гете изучал свою "Ифигению", то есть драматическое произведение, как капельмейстер с дири­жерской палочкой, и считал при этом, что то, что при се­годняшней рецитации, так сказать, падает под стол, как раз имеет решающее значение, придавая очень, очень ма­ло значения тому, что сегодня рассматривают как су­щественное — прозаическому содержанию.

76

Только поднимаясь выше натурализма настоящего времени, который многими не ощущается натурализмом, а часто даже, как при искусстве рецитации, собственно духом искусства, только поднимаясь выше натурализма в различнейших областях, мы увидим, насколько пребы­вает в нем настоящее время.

77

Конечно, в экспрессионизме стараются подняться над натурализмом. Но здесь нужно сказать: как много следу­ет возразить против того, что дают сегодняшние экспрес­сионисты - хотя у них уже есть очень уважаемые произведения - это как раз начало формирования того, что невидимо во внешней действительности, но что может предстать человеку лишь во внутреннем созерцании. Экс­прессионистские попытки часто столь неуклюжи, потому что люди сегодня еще очень далеки от созерцания духа. Импрессионизм, однако, я причисляю к последним край­ностям натурализма. Ибо там не делается попытки толко­вать что-либо натуралистически, но делается попытка схватывать впечатление одного единственного мгновения.

78

Этот импрессионизм, как бы он ни был одухотворен, есть последнее следствие натурализма. А экспрессионизм есть, хотелось бы сказать, судорожное вырабатывание из на­турализма.

79

На этих вещах можно внешне видеть, если не ощуща­ют это внутренне, насколько сильно современное направ­ление искусства погрязло в натурализме. И в заключение: я полагаю, что если сегодня выступит нечто, что не может притязать на соперничество с внешней деятельностью, что хочет раскрывать духовно увиденное, то его будут горько порицать. Вот то, на что я главным образом хо­тел указать.

80