Натуралистическое искусство всегда будет в извест­ном смысле искусством роскоши для тех людей, которые имеют возможность стоять вне жизненных забот и снача­ла получать особенное образование для этого искусства. Я ощутил это, когда был несколько лет учителем в ра­бочей образовательной школе и нашел возможность го­ворить непосредственно душам из народа так, чтобы быть понятым, понятым относительно всего того, что называ­ющие себя «вождями народа» вливают к гибели этого народа как социалистическую теорию. Я узнал — прости­те это личное замечание — что значит непосредственно из общечеловеческого преподносить простым душам ту или иную науку. Но из какого-то неопределенного стремления познавать также и то, что производит новое искус­ство, у моих слушателей затем возникло требование, что­бы по воскресеньям я их водил по музеям и тому подоб­ному. И, посмотрите: можно было, конечно, объяснить людям то, что им нужно было понять, ибо они также стремились стать образованными; но было совершенно явно: оно не так действовало на эти души, как то, что го­ворилось этим простым людям из общечеловеческого. Образовательной ложью мог восприниматься рассказ этим людям о том, что сложилось в новом натурализме как искусство роскоши, далекое от действительной жиз­ни. Это с одной стороны.

11

И разве мы не видим, как с другой стороны искусство потеряло связь с жизнью? И здесь опять-таки не в по­следние десятилетия всплыло очень похвальное стремле­ние, но недостаточно решительно. Здесь всплыли устрем­ления в области художественного ремесла. Увидели, что наше повседневное окружение стало лишенным искусст­ва. Искусство кажущегося прогресса. Все, что окружает нас в домах, с чем мы ежедневно сталкиваемся в своих предметах обихода, это стало настолько нехудожественным, насколько вообще возможно. Практическая жизнь не могла быть поднята до художественной формы, пото­му что искусство само отделило себя от жизни. Искус­ство, которое лишь подражает природе, не сумеет найти возможность сформировать столы, стулья и другие пред­меты обихода так, чтобы, соприкасаясь с ними, можно было иметь впечатление художественного, потому что эти предметы должны подниматься над природой, как сама человеческая жизнь поднимается над природной жизнью. Если искусство хочет просто подражать, то оно спотыкается перед формированием практической жизни, которая как раз потому становится настолько прозаиче­ски трезвой и сухой, что мы не в состоянии формировать ее так, чтобы в повседневной жизни быть непосредствен­но окруженными художественным. Подобное можно ха­рактеризовать еще дальше. Я хочу лишь указать направление, которое теперь совершенно отчетливо приняло на­ше художественное развитие.

12

И подобным же образом мы двигались в других сфе­рах современной цивилизации. Разве мы не видели, что наука все больше и больше отходит от того, чтобы быть провозвестницей чего-то, лежащего в основе чувствен­ной жизни? Нет ничего необычного в том, что искусство не нашло выхода из чувственного бытия, если сама нау­ка потеряла этот путь! Наука все больше и больше при­ходила к тому, чтобы просто регистрировать внешние чувственные факты или самое большее сопоставлять их в законах природы. На всю научную деятельность нового времени все больше распространяется отчетливо выра­женный интеллектуализм, и среди ученых господствует ужасный страх перед тем, чтобы в своих исследованиях не просто предаваться этому интеллектуализму, а вно­сить нечто от фантазии, от художественной интуиции. Почитайте или послушайте тех, кто высказывается в этом направлении как ученый, какой ужасный страх они имеют перед тем, чтобы в науку не вошло что-либо, кро­ме трезвого сухого рассудка и чувственного исследова­ния. Во всей, говорят эти люди, деятельности, которая не держится за чистые понятия, человек не имеет доста­точной дистанции от действительности, чтобы правильно судить о ней. И сегодняшний ученый старается целиком и полностью регулировать свою деятельность лишь ин­теллектом, потому что он надеется таким образом быть достаточно удаленным от действительности, чтобы объективно, как он говорит, судить о ней. Здесь, пожалуй, можно было бы поставить вопрос: не стараются ли посредством интеллектуализма уйти от действительности так далеко, чтобы вообще ее больше не переживать? И этот интеллектуализм есть прежде всего то, что делает для нас возможным овладеть действительностью с помощью нашей науки.

13

И относительно религиозной жизни: с каким недоверием, с какой отрицательной критикой со стороны религиозных общин принимается всякая попытка проникнуть к духу, которая предпринимается в духовнонаучной области! И на каком основании? Правда, люди сегодня совсем не заглядывают в основания. Из наших официальных центров мы получаем науку, которая хочет держаться просто внешнего чувственного мира, и мы слышим, что этими центрами, якобы объективно, оправдывается, что только благодаря этому может возникать строгая, истинная наука. Для знающего историческое развитие человечества дело обстоит не так. Для него дело скорее выглядит так, что в ходе нового времени, собственно, на­чиная уже с последних столетий, религиозные общины все больше захватывали монополию развивать воззрения о духе и душе и допускать лишь те воззрения, которые признаны ими. И под влиянием этих притязаний на моно­полию науки прекратили заниматься чем-нибудь, кроме внешне чувственного. Они пытались проникнуть в духов­ную область самое большее с некоторыми абстрактными понятиями. Они считали, что делают это ради объектив­ности науки и не догадывались, что делают это под влия­нием монополии на знания, на познания о духе и душе со стороны религиозного исповедания. Что столетиями наукам запрещалось, то сегодня науки объявляют необ­ходимостью для своей точности, для своей объективнос­ти. И поскольку религиозные общины не двигали вперед понимание духовного, понимание душевного мира, а со­храняли старые традиции, стало так, что в исследовании новых представлений, новых путей к душе и духу видят врага религиозного, тогда как в нем нужно видеть, как раз лучшего друга религиозного.

14

Мы должны будем прежде всего говорить об этих Трех областях. Ибо задачей антропософски ориентиро­ванной духовной науки является работать в этих трех областях над новым созиданием. Для того, чтобы это объяснить, я должен в нескольких словах указать на собственный нерв этой духовной науки. Эта духовная наука исходит из совсем других предпосылок, чем сегодняшняя общепринятая наука. Она полностью признает естественно научные методы. Она также полностью признает триумфы новой естественной науки. Но как раз потому, что она думает, что лучше понимает естественнонаучное исследование, чем сам естествоиспытатель, она должна прокладывать иные пути для познания духа и души, чем те, которые сегодня еще рассматриваются широкими кругами как единственно правильные. И поскольку любое исследование о духе и душе встречается со столь большими предрассудками, большие заблуждения и недоразумения распространяются о том, что, собственно, имеет в виду дорнахское движение.

15

Что оно поистине не имеет в виду ничего ложно мис­тического, ничего темного, это можно видеть из того, что я еще в начале девяностых годов пытался сделать исход­ным! пунктом духовнонаучного движения, о котором здесь идет речь и которое как раз представляет дорнахское здание. Тогда, в начале девяностых годов, я подытожил то, что считал наиболее необходимым для социального движения современности, в своей Философии свободы. Кто читал эту «Философию свободы», тот вряд ли обви­нит подразумеваемую здесь духовную науку в какой-ни­будь ложной мистике. Однако он узнает также, какая дистанция существует между данным там пониманием человеческой свободы и тем, что в остальном выступает сегодня из нашей новой цивилизации как импульс, как идея свободы навстречу человеку.

16

Как пример этого последнего, я хотел бы привести идею Вудро Вильсона, примечательную идею, но как раз характерную для цивилизации нашего времени. Вудро Вильсон из честной сердечной основы требует свободы тля политической жизни современности. Но что он пред­ставляет себе как свободу? Можно узнать, что он подра­зумевает под свободой, читая у него такие слова: ко­рабль, говорит он, движется свободно, когда он приспо­соблен ко всем силам, которые получаются из направле­ния волн, ветра и так далее, когда он в своей конструк­ции точно приспособлен к своему окружению, так что из- за сил, идущих от ветра и волн, нигде не может возник­нуть помеха поступательному движению корабля. Также должно и человеческое существо свободно идти через жизнь, быть приспособленным к тому, что как силы выcтупает из жизни, чтобы нигде не было помех. — Вудро Вильсон сравнивает также свободную жизнь человече­ского существа с частью машины, говоря: о какой-ни­будь детали, встроенной в машину, утверждают, что она может свободно двигаться, когда она ни на что не наты­кается, когда стальная машина сконструирована так, что эта деталь внутри движется свободно.

17