Если обозреть историю последних лет и спросить се­бя, как в этой истории выглядят вопросы и требования социальной природы, которые были поставлены более полувека назад, то придется дать следующий ответ: в обширных областях цивилизованного мира личностям, которые десятилетиями были по-своему преданы рас­смотрению социальных вопросов, была предоставлена возможность в их духе позитивно работать над новым формированием социальных отношений, и одно из чрез­вычайно характерных явлений заключается в том, что все теории, все воззрения, которые более чем полувека с разных сторон представлялись социалистическими, пока­зали себя бессильными относительно действительного по­строения нового формирования современных отношений. В последние годы многое терпело провал, мало что создавалось для проницательных, вероятно, должно да­же быть сказано, что совсем ничего. Не должен ли тогда в человеческой душе подняться вопрос: в чем, собствен­но, основа этого бессилия развитых воззрений относи­тельно позитивной работы?

1

Я позволил себе дать кратким ответ на этот вопрос — и могу сегодня сослаться на это — в момент, предшест­вовавший великой катастрофе мировой войны: весной 1914 года, в небольшом цикле докладов, который я тогда прочел в Вене перед маленькой общиной — большая, вероятно, высмеяла бы сказанное мною тогда. Вопреки всему тому, что принимают так называемые практики жизни, я позволил себе тогда сказать, что в наших соци­альных отношениях во всем цивилизованном мире живет нечто такое, что показывается точному наблюдателю внутренней жизни человечества как социальная язва, как социальная болезнь, как род ракового образования, из­вержение которого в ближайшее время должно будет ужасным образом произойти в цивилизованном мире. Те, кто тогда говорили об ослаблении политической напря­женности п тому подобном — они были практическими государственными деятелями — могли рассматривать это как пессимизм идеалиста. Но это было высказано из тех убеждений, которых можно достигнуть при духовно­научном рассмотрении человеческого развития, при та­ком духовнонаучном рассмотрении, какое я хочу охарак­теризовать сегодня вечером.

2

Этому духовному рассмотрению посвящено в северо-западном углу Швейцарии дорнахское здание, Гетеанум. Это здание должно быть внешним представителем того духовнонаучного движения, о котором здесь идет речь. Сегодня вы можете слышать и читать разное о том, чего стремятся достигнуть дорнахским зданием, что подразу­мевают под движением, представителем которого долж­но быть это здание. И в большинстве случаев можно сказать: верно противоположное тому, что большей частью сегодня болтают об этих вещах. Всевозможное та­инственное, всевозможную фальшивую, бессмысленную мистику, всевозможную чепуху ищут в том, к чему стре­мятся в этом движении и его представительстве дорнах­ским зданием. Относительно этого течения духовной жиз­ни сегодня еще господствует недоразумение за недоразу­мением. В действительности это духовное течение стре­мится сознательным образом обновить всю нашу циви­лизованную жизнь, как она сформирована человечест­вом в искусстве, религии, науке и так далее, и как она для проницательных поистине нуждается в обновлении в самых своих основах.

3

И это духовное течение ведет к убеждению, на кото­рое я уже указал в предыдущих докладах данного цик­ла: что по отношению к социальному движению пока еще ничего не сделано размышлением о том или ином уста­новлении, но что из глубочайших основ человеческого развития требуется преобразование самого представле­ния, мышления, наивнутреннейшего душевного состояния человечества. И к такому преобразованию стремит­ся подразумеваемая здесь духовная наука. И она долж­на иметь в виду, что так как социальные воззрения, о ко­торых я говорил, больше не вырастают из современного развития человечества и происходящих из сегодняшней жизни способов представления, они, будучи поставлены перед новым построением, новым формированием, так явно терпят крушение.

4

В чем мы нуждаемся, так это в понимании. Чего, соб­ственно, хотят подсознательные, еще не проникшие в сознательное мышление стремления и требования сегодняшнего человечества? Чего хотят они прежде всего от искусства, от науки, от религии, от воспитания?

5

Посмотрим, например, на то, что в новое время сфор­мировалось как искусство. Давая небольшую характери­стику того, что сформировалось как искусство, я очень хорошо знаю, что у многих я должен буду возбудить не­довольство, что многими это будет воспринято как полное непонимание течений всего искусства.

6

Если отвлечься от немногих очень достойных призна­ния попыток последних лет, то главная характеристика нового развития искусства такова, что оно потеряло соб­ственный внутренний импульс к тому, чтобы создать что-нибудь, что человечество ощущало бы как непосредст­венную потребность. Все больше и больше всплывает мнение, что, мол, по отношению к произведению искус­ства следует спрашивать лишь, насколько в нем живет дух, чувство внешней действительности, насколько им воспроизводится внешняя природа или внешняя челове­ческая жизнь. Но нужно просто спросить себя: какое зна­чение имеет подобное мнение по сравнению, скажем, с картиной Рафаэля или работой Леонардо? — Не видим ли мы там, что отношение к непосредственной внешней действительности вовсе не является определяющим, что определяющим является творчество из чего-то, стоящего далеко от внешней непосредственной действительности?

7

Какие миры просвечивают нам, когда мы видим теперь уже едва различимую картину в Милане, «Тайную вече­рю» Леонардо да Винчи, или когда мы стоим перед обра­зом Рафаэля! Не является ли в конце концов совершен­но второстепенным, насколько эти художники затрагива­ли тот или иной из законов природного бытия? Не явля­ется ли у них главным то, что они говорят нам нечто о мире, который мы не видим, если просто смотрим глаза­ми, если просто воспринимаем внешними чувствами? И не всплывает ли все больше и больше, что единственным критерием для произведения искусства или для художе­ственного вообще, какой ощущает современный человек, становится: правильна ли, собственно, вещь — и пра­вильность подразумевается в обыденном натуралистиче­ском смысле. Спросим себя, насколько по-ботокудски это ни звучало бы сегодня для известных художественных воззрений; что такое искусство в жизни, то есть и в соци­альной жизни, что такое искусство, которое не хочет ни­чего иного, как только воспроизводить кусок действи­тельности?

8

В то же самое время, когда возник современный ка­питализм, возникла современная техника, в художест­венной области развилось прежде всего изображение ландшафта. Я, разумеется, знаю и художественное оп­равдание ландшафта. Но вполне закономерен и другой вопрос: я стою перед столь художественно законченным ландшафтом; может ли он каким-нибудь образом достиг­нуть того, что я имею перед собой, когда стою на гор­ном склоне и вижу ландшафт как саму природу? — Именно появление ландшафта показывает, насколько ис­кусство, которое не может творить из чего-нибудь духов­ного, сверхчувственного, находит себе прибежище в про­стом подражании природному, которого оно, однако, не может достигнуть.

9

Чем становится искусство, живущее только такими импульсами?

Такое искусство не становится чем-то произрастаю­щим из жизни как цветок; оно становится рядом с жи­знью как роскошь, как что-то такое, чего может желать только тот, кто со своими заботами не стоит полностью в жизни. И не понятно ли, что те люди, которые с утра до вечера всецело заняты непосредственными жизненными заботами, которые не могут получить специального художественного образования, чувствуют себя отделенны­ми от этого искусства пропастью? И хотя сегодня это не отваживаются высказывать, потому что ощущают это обывательским, но это выражается в социальной жизни; широкие круги взирают на это искусство и бессознатель­но ощущают его как жизненную роскошь, как нечто, не относящееся ко всякой человеческой жизни, но в дейст­вительности оно необходимо для каждого достойного че­ловека существования, потому что только оно придает полноту содержания человеческому бытию.

10