Пожалуй, я снова позволю себе замечание личного характера. Я установил существование этого, свобод­ного от чувственных впечатлений мышления и осве­тил его просто как факт, но как факт, строго доказы­ваемый в том отношении, что во внутреннем пережи­вании его можно понуждать точно так же, как и мате­матические построения. И тогда я вошёл в противоречие со всеми философами 80-х и 90-х годов прошлого столетия. Вновь и вновь мне приходилось выслушивать возражения, что это мышление не отве­чает никакому роду действительности. Однако уже в первой половине 80-х годов в своей книге «Основные черты теории познания гётевского мировоззрения» я показал, как, охватив это чистое мышление и пережи­вая его присутствие, просто знаешь, ты живёшь теперь в таком элементе, который больше не содержит ника­кого чувственного впечатления и всё же, будучи внут­ренне активным, показывает себя в виде некой реаль­ности. Я должен был об этом мышлении сказать примерно так ²⁴ : "В нём мы имеем истинное духов­ное причастие человека, соединение с истинной дей­ствительностью. В известной степени на одном кра­ешке мирового бытия мы чувствуем, как мы как души соединяемся с этим мировым бытием". Я должен был в какой-то мере энергично выступить против того, что всплыло тогда в философии, приверженцем чего был Эдуард фон Гартман ²⁵, написавший в качестве эпиграфа к своей «Философии бессознательного» (1869 г. ): "Спекулятивные результаты согласно индук­тивному естественнонаучному методу". Это была фи­лософская учтивость в отношении естествознания. В знак протеста против изысканий некой бессущностной метафизики, возникающей только вследствие того, что в силу внутренней инерции, в охарактеризованном смысле, мы позволяем мышлению катиться дальше за пелену чувств, я предпослал моей «Философии свобо­ды» такой подзаголовок: "Результаты душевных на­блюдений по естественнонаучному методу". Всё то, указывал я, что является содержанием философии, не придумано, а в самом строгом смысле есть результат внутреннего наблюдения, как цвет и звук - результаты внешнего наблюдения. И живя в этом элементе чисто­го мышления, конечно, действующем на человеческое существо остужающе, делают открытие. Обнаружи­вают, что люди хотя и инстинктивно, могут говорить о свободе, что в человеческом существе присутствуют импульсы, непременно имеющие тенденцию к свобо­де, но остающиеся инстинктивными, бессознательны­ми до тех пор, пока свободу не открывают снова, уз­навая, что импульсы для наших нравственных поступ­ков могут проистекать из свободного от чувственности мышления. В таком случае, поскольку мы овладели мышлением, которое само не содержит ни­какой чувственности, сами поступки определяются, исходя не из чувственности, а из чистой духовности. И переживают чистую духовность, наблюдая, отчёт­ливо наблюдая, как нравственная сила вливается в свободное от чувственных впечатлений мышление. И это лучший результат, которого добиваются в таком случае, то есть, во-первых, можно избавиться от вся­кого мистического суеверия, ибо в результате оно имеет нечто каким-то образом закрытое и восприни­маемое только в каком-то смутном ощущении. С ним можно распроститься на том основании, что теперь в своём сознании переживают нечто внутренне про­зрачное, что импульсируется уже не извне, а изнутри наполняется духовностью. Лишь сделав себя ареной познания, мы схватили мировое бытие в одной точке, схватили то, как бытие мира в своей истинной форме кончается и тогда оказывается в нас, если мы это внутреннее наблюдение связываем с собой. Я бы ска­зал: в одной точке мы схватываем только то, что в действительности есть сущность бытия мира, и мы схватываем её, не как абстрактное мышление, а как реальность, когда в ткань мышления, свободного от чувственных впечатлений, импульсируют моральные мотивы, которые предстают свободными благодаря тому, что теперь они живут уже не как инстинкты, но в одеянии свободного от чувственности мышления.

²⁴ Я должен был об этом мышлении сказать примерно так: См. предисловие ко II тому «Естественнонаучных сочинений Гете», 1887 (Kurschners Dtsch. Nat. Lit. Bd. 115) Кюршнеровская немецкая национальная литература, том 115, где это на стр. IV звучит так: "Овладевая идеей, мышление сливается воедино с первоосновой мирового бытия; то, что действует снаружи, вступает в дух человека: в наивысшей степени он становится единым с объективной действительностью. Обнаружение идеи в действительности есть истинное причастие человека ".

²⁵ Эдуард фон Гартман, см. прим. № 9.

7

Мы переживаем свободу, разумеется, такую свободу, о которой мы в то же время знаем, что человек к ней может приближаться лишь так, как приближается ги­пербола к своей асимптоте. Но мы знаем, что в чело­веке эта свобода живёт, поскольку в нём живёт дух. Мы схватываем духовное прежде всего из элемента свободы.

8

И этим мы приходим к чему-то такому, что в наивнутреннейшем существе человека сплетает импульс наших нравственно-социальных поступков - свободу - с познанием, с тем, чего в конце концов мы всё же достигаем научным образом. Охватывая свободу мышлением, свободным от чувственности, мы, пони­мая, что это охватывание происходит только в истин­ной духовности, узнаём, что, совершая такое, мы жи­вём в этой духовности; мы переживаем познание, ко­торое одновременно оказывается внутренним дейст­вием и которое может стать деянием внутреннего во внешнем мире и, стало быть, может безусловно пере­ливаться в социальную жизнь. Когда-то я пытался со всей остротой указать на две вещи. Одна из них тогда ещё мало была понята. Прежде всего я пытался ука­зать на то, что при следовании такому пути познания существенным является внутреннее воспитание, кото­рое благодаря этому мы обеспечиваем себе. Да, это уже нечто существенное, если идут по этому пути к свободному от чувственности мышлению. Тут необ­ходимо многое внутренне пройти. Надо совершить усилия, о которых во внешней жизни чаще всего не имеют никакого понятия. И совершая эти усилия, на­ходясь в конце концов в этом душевном пережива­нии, которое можно удерживать с трудом, так как оно в свою очередь очень легко ускользает от обычных сил человеческого существа тогда, когда погружаешься в это существо - погружаешься не туманным, рас­плывчатым, мистическим образом, но погружаешься с полной ясностью, погружаешься в духовность и зна­комишься с этой духовностью. Узнают, что такое дух, и узнают это, обнаруживая дух на том пути, которым идёт также остальное человечество, которым, однако, оно не идёт до конца, но путь этот всеми людьми, же­лающими быть как-либо активными в познании и в социальной жизни, должен быть пройден ради по­требностей осуществления наших современных соци­альных и познавательных стремлений. Это первое, что я показал через свою «Философию свободы».

9

Второе состоит в том, что, открыв свободу в сво­бодном от чувственности мышлении как носителя подлинной нравственности, мы уже не можем мо­ральные понятия и нравственные заповеди выводить в определённой степени по аналогии, из природных яв­лений; мы должны отказаться от всего того, что ведёт нас к нравственному содержанию естественнонауч­ным путём, ибо это нравственное содержание должно возникать свободно, оно должно возникать в сверх­чувственном переживании. В то время я отважился ввести термин, который был мало понят, но он безус­ловно должен быть установлен, если входят в эту об­ласть и если вообще хотят понять свободу. Я выразил это так: нравственный мир открывается нам в нашей моральной фантазии. И я употребил с полным созна­нием это выражение «моральная фантазия» ²⁶, что­бы указать на то, что относящаяся сюда, как и образы фантазии, духовная работа происходит во внутреннем существе человека, отвлекаясь от внешнего; и с дру­гой стороны, указать на то, что, прежде всего в этой области, которая сохраняется свободной от внешних впечатлений и которая сама покоится на внутренней работе человека, постигается то, что делает для нас мир ценным религиозно-нравственно, а именно пости­гаются нравственные заповеди. И одновременно уже в моей «Философии свободы» я отчётливо указал на следующее. Когда мы остаёмся внутри человеческого, нам, правда, открывается нравственное содержание как содержание моральной фантазии, однако, если мы более детально останавливаемся на этом содержании, которое открывается нам как приносимое нами из ду­ховного мира, тогда мы встраиваем себя во внешний, чувственный мир.

²⁶... моральная фантазия. См. гл. ХII «Философии свободы».

10