Наши вчерашние рассмотрения были направлены на то, чтобы получить определённое понимание в от­ношении границы познания природы. Мы должны ос­таваться внутри феноменов и добиваться этих фено­менов, в известной степени прочитывать их с помо­щью того, что возжигается в нашем сознании этими феноменами - с помощью наших понятий, идей и так далее. Для нас математическая и аналитическая меха­ника оказались самой чистой и самой прозрачной в себе областью этих идей. И, наконец, мы должны бы­ли заострить наши рассмотрения на том, что показало реальное осознание: как в действительности на инспи­рации покоится всё возникающее в нашей душе в ка­честве математического содержания и содержания аналитической механики. И, кроме того, мы смогли указать, как расширение этого импульса инспирации может быть обнаружено в древней восточной филосо­фии Веданты, как, исходя из того же духа, из которого для нас, собственно, исходят только математика и аналитическая механика, получено такое чисто духов­ное воззрение философии Веданты. И затем мы обра­тились к Гёте, который при основании своего рода феноменализма стремился, находясь в границах фе­номенов, к прафеноменам, и показали, что его движе­ние от сложных феноменов к прафеноменам душевно является движением такого же рода, как в математике от сложных представлений к аксиомам. Так что Гёте, говоривший сам о себе, что не получил извне никакой математической подготовки, всё же так отчётливо ощутил сущность математического, что пожелал ради своей феноменологии так подойти к установлению прафеномена, чтобы можно было отчитаться перед самым строгим математиком. Это ведь и привлека­тельно в философии Веданты для западноевропейско­го духа, что она в своём внутреннем строении, в своих переходах от одного воззрения к другому проявляет такую же строгую внутреннюю необходимость, как и математика и аналитическая механика. То, что эти вещи не так уж часто обнаруживаются в рамках наше­го официального изучения философии Веданты, про­сто связано с тем, что в наше время образование чело­века недостаточно универсально. Чаще всего люди, занимающиеся тем, что вводит их в восточную фило­софию, имеют слишком мало представления, за ис­ключением Гёте, о подлинном строении математики. Поэтому они вовсе и не в состоянии понять, каков на самом деле жизненный нерв этой восточной филосо­фии. И таким образом мы смогли указать, судя только по материальной стороне, как, прежде всего, должно вести себя душевное, когда мы стремимся сохранить не ту ткань Пенелопы, которая как естественнонауч­ное воззрение была сплетена в течение последних сто­летий, но когда мы хотим сохранить кое-что, устойчи­вое само по себе и имеющее в определённой степени свой центр тяжести в самом себе.

1

На другой стороне, как я вчера указал, находится проблема сознания. Если мы будем исследовать со­держание этого сознания путём простого погружения в глубины своей души, как это делает бродящий в ту­мане мистик, то на самом деле мы ни к чему другому не придём, кроме реминисценций внутри этого созна­ния, накопившихся в течение нашей жизни, начиная с рождения, начиная с нашего детства. Это можно легко показать опытным путём. Стоит только вспомнить о том, как один, хорошо образованный во внешнем ес­тествознании человек ²², чтобы как раз дать понять о реминисцентном этой так называемой душевной жизни, описывает, как однажды он стоял перед книж­ной лавкой. В этой книжной лавке он увидел книгу, которая привлекла его своим заглавием. Речь шла о низших животных. И представьте себе, взгляд на эту книгу вызвал у него невольную улыбку. Подумайте теперь, как он сам мог удивиться, что он, важный профессор естествознания, видит в книжной лавке книгу с серьёзным заглавием, к тому же ещё о низ­ших животных, и это заставило его улыбнуться! И тут он догадался, откуда всё-таки могла в действительно­сти прийти эта улыбка. Сначала он ничего не мог по­нять. И тут ему пришло на ум: закрою-ка я глаза. И вот, когда он закрыл глаза, и вокруг него стало темно, он услышал довольно далеко музыкальный мотив. И только теперь, в это мгновение, этот музыкальный мо­тив напомнил ему ту танцевальную музыку, которую он однажды слышал - в то время, о котором он вспомнил, он был уже взрослым мальчиком, - когда танцевал свой первый танец. И затем он пришёл к то­му, что теперь в его подсознании самостоятельно жи­вёт не только этот музыкальный мотив, но, пожалуй, самую малость, - его партнёрша, с которой он, кру­жась, подпрыгивал. В своём обычном сознании он давным-давно забыл это и вообще никогда не прида­вал этому такого большого значения в своём мнении, чтобы это могло быть для всей его жизни чем-то столь определённым, как, например, всплывший тут целый комплекс представлений. И в тот момент, когда он смотрел на некую серьёзную книгу, до него дошло, действительно минуя сознание, как вдалеке едва за­звучала шарманка, в этот момент для него даже звуки этой шарманки оставались ещё в подсознании. Они всплыли, только когда он закрыл глаза.

²²... один хорошо образованный во внешнем естествознании человек...: описанный эпизод находится в работе «Подсознательное «Я» и его связь со здоровьем и воспитанием» доктора Louis Waldstein, ubers. Von G. Veraguth, Висбаден, 1908, стр. 34.

2

Так всплывает многое из того, что в нашем созна­нии присутствует только как жизненное воспомина­ние. Тогда-то и приходят порой блуждающие в тумане мистики и рассказывают нам, как они обнаружили в своём внутреннем глубокую связь с изначальным бо­жественным принципом вещей, как из их внутреннего существа, звуча, поднимается высокое переживание, духовное рождение человеческой души. И вот плетёт­ся мистическая паутина, а это не что иное, как забы­тые мелодии шарманки. Большое количество мисти­ческой литературы может быть отнесено на счёт этих забытых мелодий шарманки.

3

В истинной духовной науке нам необходимо иметь как раз достаточно рассудительности и точно­сти для того, чтобы не раззванивать повсюду, подобно мистику, о всевозможных, всплывающих из подсозна­ния воспоминаниях, претендующих на какую-либо объективную ценность. Именно занимающемуся ду­ховной наукой, если он хочет прийти к действительно плодотворным результатам в этом направлении, в высшей степени необходима внутренняя ясность; внутренняя ясность ему необходима именно тогда, когда речь идёт о том, чтобы погрузиться в глубины сознания и извлечь представления о том, чем в дейст­вительности является это сознание. Но спускаться в глубины этого сознания надо, конечно, не являясь в то же время дилетантом в этой области, а имея полную компетентность во всём, что создано вплоть до наших дней психопатологией, психологией и физиологией, чтобы суметь отличить необоснованную претензию на духовнонаучное установление от того, что исходит из такой же дисциплины мышления, как, например, ма­тематика или аналитическая механика.

4

С этой целью ещё в прошлом столетии я сделал скромную попытку охарактеризовать другой полюс, полюс сознания в противоположность полюсу мате­рии. Полюс материи требовал такой формы выраже­ния, которая даётся гётевским воззрением на природу. Не так легко было достичь полюса сознания, просто исходя из гётеанизма, на том простом основании, что Гёте не был тривиальным вообще, не был также три­виальным в сфере чувства, когда речь шла о том, что­бы продвинуться в познании, но нёс собою всё то бла­гоговение, которое необходимо, если хочешь прибли­зиться к истинному источнику познания. И всё же Гё­те, больше склонный по своему устройству к внешней природе, ощущал, как раз, определённый страх перед тем, что должно вести вниз в глубины самого созна­ния - перед мышлением, доведённым до своей высо­чайшей, чистейшей формы. Гёте приписывал это сво­ей счастливой судьбе, что он никогда не думал о мышлении ²³. Это выражение необходимо понять, ибо в действительности нельзя, собственно, думать о мышлении. По сути, мыслить мышление можно так же мало, как делать железным железо и деревянным дерево. Но возможно иное. Можно пытаться идти та­кими путями, которые указываются в мышлении, они указываются, в то время как мышление становится всё более рациональным, и такими путями идти дальше, аналогично тому, как открываешь пути с помощью дисциплины математического мышления. Если так поступаешь, то просто приходишь путём естественно­го внутреннего руководства в ту область, которую я пытался рассмотреть в моей «Философии свободы». Тогда приходишь не к мышлению о мышлении. В таком случае говорить «мышление о мышлении» можно не более как образно. Однако, приходят к кое-чему другому, приходят к созерцанию мышления. Но чтобы прийти к этому созерцанию мышления, необходимо прежде всего реально достичь интенсивного пред­ставления о, чистом, свободном от чувственных впечатлений мышлении. Необходимо так далеко продви­нуть внутреннюю работу мышления, чтобы затем прийти к состоянию сознания, когда через схватыва­ние свободных от чувственных впечатлений мыслей, через созерцание мыслей, свободных от чувственных впечатлений, просто знают, то, что теперь нужно де­лать с мыслями, свободными от чувственных впечат­лений.

²³  Гёте приписывал своей счастливой судьбе, что он никогда не думал о мышлении: "Как ты всё же добился успехов? Они говорят, что ты это хорошо совершил!" Моё дитя! Я совершил разумно это; Я никогда не думал о мышлении. - Кроткие ксении VII.

5

Это тот путь, который, как говориться, я попытал­ся скромно осуществить в своей «Философии свобо­ды». Я бы сказал, это была попытка поставить мыш­ление, после того как оно было сначала освобождено от чувственных впечатлений, перед сознанием таким образом, как перед ним находятся математизирование или душевные способности и силы аналитической ме­ханики, когда этим наукам отдаются с полной внут­ренней дисциплиной.

6