В средневековой схоластике весь процесс мыш­ления и формирования идей человечества был орга­низован в соответствии с воззрением, согласно кото­рому существующее в обширном царстве природы можно объяснять посредством определённых поня­тий, но перед сверхчувственным следует останавли­ваться. Сверхчувственное должно быть объектом от­кровения. Сверхчувственное так противостоит чело­веку, что он вовсе и не хочет вторгаться туда с теми понятиями, которые он создал себе о царстве приро­ды и о внешнем бытии человека. Тут познанию была установлена граница перед областью сверхчувствен­ного. И категорически подчёркивалось, что такая гра­ница необходима, что это просто заключено в сущест­ве человека и в устройстве мира и что такую границу следует признать. Совсем иначе эта граница вновь ус­танавливается такими мыслителями и исследователя­ми, как Дюбуа-Раймон. Это уже не схоластики, это уже не теологи. Но как средневековый теолог, исходя из своего образа мышления, установил границу пе­ред сверхчувственным, так эти исследователи и мыслители стали перед чувственными фактами. И в первую очередь эта граница приобретает значение для мира внешних фактов.

9

Духовному взору Дюбуа-Раймона предстояли два понятия, и он говорил, что они показывают границу, которой может достичь исследование природы, но за пределы которой оно не в состоянии выйти. Позже в своей речи «О семи загадках мира» он добавляет к ним ещё пять понятий, а тогда он говорил о двух по­нятиях - материи и сознания. Он сказал: "Просматри­вая факты природы, мы вынуждены использовать та­кие понятия в систематическом, в мыслительном про­никновении, чтобы прийти, наконец, к материи. Одна­ко, говоря о материи, мы никогда не сможем как-либо исследовать, что же тут, собственно, обитает в про­странстве. Понятие материи мы просто должны при­нять как некое смутное понятие. Если мы примем это смутное понятие материи, мы сможем составить наши расчётные формулы, сможем ввести в эти расчётные формулы движение материи, тогда для нас внешний мир, - если только мы примем, что имеем внутри миллионы и миллионы этих, я бы сказал, тёмных то­чечек, - тогда этот внешний мир фактов станет для нас прозрачным. Но мы всё же должны допускать, что этот материальный мир является также тем миром, который, прежде всего, телесно сформировал нас са­мих, который телесно развернул в нас свою деятель­ность, так что благодаря этой телесной деятельности в нас поднимается то, что становится, наконец, ощуще­нием и сознанием. С одной стороны мы стоим перед миром фактов, необходимых нам для создания поня­тия материи, с другой стороны, мы стоим перед сами­ми собой, переживаем факты сознания, наблюдаем явления сознания и можем предугадывать, что вос­принимаемое нами как материя лежит также в основе этого сознания; но нам никогда не проникнуть в то, как из этого движения материи, как из этого абсолютно безжизненного, мёртвого движения получается то, что является сознанием, что является даже простей­шим ощущением. Сознание, пусть даже простейшее ощущение - это другой полюс всего неизвестного, всех границ познания.

10

В отношении обоих вопросов: Что есть материя? Как возникает сознание из материального свершения? - мы как естествоиспытатели должны, - так полагает Дюбуа-Раймон, - осознать Ignorabimus, что означает «мы никогда не узнаем»". Это современный вариант материалистической схоластики. Средневековая схо­ластика стояла перед границей в сверхчувственный мир; современная естественная наука стоит перед гра­ницей, обозначаемой тут, по сути, двумя понятиями: материей, которая предполагается повсюду в чувст­венном, но найти её в этом чувственном нельзя, и соз­нанием, которое допускают происходящим из чувст­венного, но в отношении которого никогда нельзя по­нять, как оно происходит из чувственного.

11

Обозревая этот ход развития нового естественно­научного мышления, не следует думать: исследование природы оплетает себя определённой тканью - мир лежит за пределами этой ткани. Ибо там, где в про­странстве обитает материя, там же существует и внешний мир. Если туда нельзя проникнуть, то и не получишь никаких представлений, которые могут как-либо овладеть жизнью. В человеке есть факт соз­нания. Подступишь ли к этому факту сознания с объ­яснениями, формирующимися исходя из внешней природы? Более того, останавливаются со всеми объ­яснениями как раз перед жизнью человека: как чело­вечески достойным образом может вставить себя в бытие человек, если это бытие не постигнуто, если в соответствии с допущением, составленным исходя из этого бытия, не постигнуто существо человека?

12

Именно в ходе этого курса лекций, как я полагаю, нам станет совершенно ясно, что как раз бессилие со­временного естественнонаучного образа мыслей при­водит нас к бессилию перед формированием социаль­ной идеи. Сегодня ещё не видят, какая важная и суще­ственная связь здесь существует. Сегодня ещё не по­нимают, что когда 14 августа 1872 года Дюбуа-Раймон в Лейпциге провозгласил свой Ignorabimus, то этот Ignorabimus пал также и на всё социальное мышление. Он, по сути дела, означал: мы не знаем, как помочь себе в отношении реальной жизни, мы имеем теневые понятия и - никаких понятий о реальности. - И те­перь, спустя почти 50 лет, мир требует от нас таких понятий. Мы должны их иметь. Эти понятия, эти им­пульсы не придут из лекционных залов, где, собствен­но говоря, продолжает действовать этот Ignorabimus. Такова кардинальная трагедия современности. Тут за­ключены вопросы, требующие ответа.

13

Для такого ответа мы будем исходить из первич­ных элементов и прежде всего поставим себе вопрос: не могли ли мы как люди совершать что-либо более умное, чем толковать природу, в особенности в по­следние 50 лет, наподобие древней Пенелопы - то плести теории, то снова их распускать? ³ Конечно, если бы мы могли, не размышляя, стоять рядом с процессом природы! Но мы этого не можем, посколь­ку мы в общем люди, и стремимся остаться людьми. Мы должны, постигая природу в мышлении, напол­нить её понятиями и идеями. Почему мы должны это делать?

³... наподобие древней Пенелопы: Пенелопа, супруга Одиссея. О ней рассказал Гомер в «Одиссее», как она боролась с женихами, явившимися из-за долгого отсутствия Одиссея, отговариваясь тем, что должна сперва сплести похоронное одеяние для отца Одиссея. Однако, ночью она снова распускала всё, что сплела в течение дня.

14

Да, мои уважаемые слушатели, мы должны это де­лать, потому что только тогда    пробуждается наше сознание, потому что только благодаря этому мы ста­новимся сознающими человеческими существами. Как каждое утро, открывая глаза, мы, по сути дела, вновь достигаем сознания в своих взаимоотношениях с внешним миром, так это было и в ходе развития чело­вечества. Впервые сознание воспламенилось в зна­комстве чувств, мышления с внешним процессом при­роды, а таким, какое оно теперь, стало недавно. Мы видим, что факт сознания просто исторически развил­ся при общении органов чувств человека с внешней природой. Во взаимодействии органов чувств челове­ка с внешней природой сознание возгорелось из при­туплённой, сонной культурной жизни первобытных эпох. Однако, теперь, хотя бы однажды, это возгора­ние сознания, это взаимоотношение человека с внеш­ней природой необходимо непредвзято понаблюдать, и тогда обнаружится, что в человеке происходит тут нечто своеобразное. Если мы оглядываемся на нашу душевную жизнь, на то, что там есть, - либо в то вре­мя как мы пробуждаемся утром и перед пробуждени­ем ещё остаёмся внутри в приглушённости грезящего сознания, либо в то время как мы созерцаем древнее состояние развития человечества, также почти грезя­щее сознание этих древних эпох, - если мы внима­тельно посмотрим на всё то, что в определённой мере задвинуто в нашей душевной жизни за факты созна­ния, лежащие на поверхности нашей душевной жизни и возникающие из чувственного общения с внешней природой, то найдём мир представлений, слабо интен­сивный, ослабленный до образов сновидений, с нечёт­кими контурами, отдельные образы, расплывающиеся друг в друге. Всё это может установить непредвзятое наблюдение. Эта слабая интенсивность жизни пред­ставления, эта расплывчатость контуров, это расплывание отдельных образов представления - это пре­кращается не раньше, чем мы пробуждаемся для пол­ного чувственного общения с внешней природой. Чтобы прийти к этому пробуждению, т. е. к полноте человеческого бытия, мы должны каждое новое утро пробуждаться к чувственному общению с природой. Но так же и всё человечество из такого душевного ми­ра должно было сперва пробудиться - от грезящего приглушённого созерцания людей древнего мира к нынешним ясным представлениям.

15

Это значит, что мы приобретаем ту ясность пред­ставления, те остро очерченные понятия, которые нужны нам, чтобы быть бодрственными и бодрственной душой наблюдать окружающий мир, - нам нужно всё это, чтобы в полном смысле слова быть людьми. Но мы не можем это расколдовать из самих себя. Мы можем это получить, прежде всего, только из общения наших органов чувств с природой. Тут мы приходим к ясным, чётко очерченным понятиям. Тогда мы разви­ваем то, что человек должен развивать ради себя са­мого, иначе его сознание не пробудится. Итак, это не абстрактная потребность объяснения, не то, что люди вроде Дюбуа-Раймона или ему подобных называют потребностью в нахождении причинной связи, но это есть потребность стать человеком в процессе наблю­дения природы - это заставляет нас искать объясне­ния. Отсюда мы не имеем права говорить, что мы можем отвыкнуть объяснять себе аналогично тому, как мы отвыкаем от детских игр, ибо этим мы указали бы, что не хотим стать людьми в полном смысле сло­ва, то есть прийти к такому пробуждению, к которому мы обязаны прийти.

16