Уже в последней трети XIX столетия полагали, что к этому вполне приблизились и можно дать меха­нически-математическое объяснение природы, кото­рое во всех направлениях до некоторой степени про­зрачно. Оставалось одно, только маленькая точка ато­ма, сказал бы я. Его хотели утончить до силовой точ­ки, чтобы его состояние, его движущие силы привести к математическим формулам. И надеялись благодаря этому сказать себе: я заглядываю в природу; на самом деле я заглядываю тут в сеть силовых отношений и движений, которые я вполне могу осмыслить матема­тически. - И даже возник идеал так называемого ас­трономического объяснения природы, который, по существу, показывает: как соотношения между небес­ными телами выражаются математическими форму­лами, так и в самом малом, в этом маленьком космосе атомов и молекул, в определённой степени, можно всё вычислить прозрачно-математически. Это было стремление, достигшее в последней трети ХIХ столе­тия определённой высшей точки - теперь эту высшую точку уже перешагнули. Однако этому стремлению к математически-прозрачному образу мира противосто­ит нечто совсем другое, и оно выступает тотчас же, как только хотят распространить это стремление из области безжизненной природы на другие области. Вы знаете, что уже в ходе XIX столетия пытались этот способ рассмотрения, это стремление к прозрачной математической ясности, по крайней мере отчасти, внести в объяснение живого. И в то время, как ещё Кант говорил, что никогда не найдётся такой Нью­тон,  который бы дал объяснение основного принципа одним и тем же способом как для неживой природы, так и для природы живого существа, Геккель уже мог бы сказать, что этот Ньютон возродился в Дарвине и что тут действительно была сделана попытка до неко­торой степени прозрачно показать через принцип се­лекции как развивается живое существо ¹. И во всех объяснениях, восходящих вплоть до человека, стре­мились к такой же прозрачности, по крайней мере к прозрачности в математическом образе мира. И этим было исполнено нечто, о чём отдельные естествоис­пытатели высказывались таким образом: человеческая потребность в причинных связях явлений в настоящий момент удовлетворена, раз приходят к такому про­зрачному, ясному представлению.

¹.... в то время как ещё Кант говорил, что никогда не найдётся такой Ньютон: см. «Критика силы суждения» («Kritik der Urteilskraft») /издание текста 1790/ §75: "Совершенно верно именно то, что мы даже не знакомы в достаточной мере с организованными существами и с их внутренней возможностью, судя по одним лишь механическим принципам природы; гораздо менее мы можем объяснять себя, и верно именно то, что смело можно сказать, что для человека даже нелепо посягать на это или надеяться, что когда-нибудь ещё появится некий Ньютон, который уж растолкует по законам природы создание стебля травы, не отрегулированное никаким замыслом. Но человеку безусловно должны отказать в этом понимании". - Этот тезис цитирует Геккель в главе 14 своих «Загадок мира» и добавляет: "После 70-х годов этот невозможный «Ньютон органической природы» действительно проявился в Дарвине и решил великую задачу, которую Кант провозгласил неразрешимой".

5

Но здесь всё же вопреки всему этому вновь встаёт нечто другое. Я бы сказал, теории выдумываются за теориями, чтобы добыть такой образ мира, который я только что охарактеризовал. И всё снова и снова с этой стороны выступали те (порой они сами же стано­вились к себе в оппозицию), которые стремились к такому образу мира, и всегда выступала другая сторо­на, показывавшая, что такому образу мира невозмож­но дать истинные объяснения и что такой образ мира никогда не смог бы удовлетворить человеческие по­знавательные потребности. Одна сторона всегда дока­зывала, что образ мира необходимо получить матема­тически прозрачным, другая же сторона утверждала, что такой образ мира, к примеру, был бы совершенно не в состоянии как-либо мыслительно с математиче­ской прозрачностью создать даже самое простое жи­вое существо; и более того, он сам был бы неспособен как-либо интеллектуально создавать в образе органи­ческую субстанцию. Я бы сказал: один постоянно прядёт ткань идей, чтобы объяснить природу, другой, порой тот же самый, снова её распускает.

6

Эту драму - ибо, по сути дела, для того, кто мог это наблюдать достаточно непредвзято, это был род драмы - можно было проследить, особенно последние 50 лет, внутри всякой научной работы и всякого уст­ремления. Ощутив всю тяжесть того факта, что в от­ношении такого серьёзного дела непрерывно проис­ходит прядение и снова распускание, можно поставить такой вопрос: не является ли, однако, всякое стремле­ние к такому понятийному объяснению фактов вооб­ще чем-то бесполезным? И может быть правильным ответом на возникающий из всего этого вопрос будет следующий: просто факты должны говорить сами за себя, следует описывать то, что происходит в приро­де, и отказаться от детального объяснения? А не мо­жет ли быть так, что все такие объяснения являются только родом переживания младенчества в развитии человечества, что человечество в этом младенчестве как бы устремляется к некоего рода расточительству, но созревшее человечество должно бы сказать себе: "Стремиться к таким объяснениям вообще не следует, с такими объяснениями ни к чему не придёшь. Необ­ходимо просто искоренить потребность в объяснении. И подобное искоренение означало бы зрелость чело­веческого образа мыслей". Почему всё же нет? Ведь мы в более позднем возрасте аналогично отказываем­ся от игры, почему всё же нельзя, несмотря на такое обоснование, так же просто отказаться от объяснения природы?

7

Я бы сказал, что такой вопрос уже мог всплыть, когда 14 августа 1872 года на втором совместном заседании Собрания немецких испытателей и врачей Дюбуа-Раймон ² исключительно знаменательным образом произнёс свою знаменитую, ещё и сегодня достойную внимания, речь «О границах естественного познания». Несмотря на то, что по поводу этой речи Дюбуа-Раймона, значительного физиолога, было так много написано, всё же остался незамеченным содер­жащийся в ней узловой пункт в развитии современно­го мировоззрения.

² Эмиль Дюбуа Раймон, 1818 - 1896. «О границах познания природы», Лейпциг, 1872. - «Семь загадок мира», доклад, прочитанный на открытом заседании королевской академии наук в Берлине на праздновании годовщины Лейбница 8 июля 1880, Лейпциг, 1882.

8