Если мы вскарабкаемся на скалы, где произрастают зимние растения, где почва такова, что там произрастают зимние растения, мы подойдём во внешнем мире к тому, что связано с организацией головы человека. Предположим, что мы, в качестве собирателей лекарственных средств, заботимся о том, чтобы те духовные силы, которые выступают при болезни, коренящейся в нервно-чувственной системе, были излечены с помощью духа во внешнем мире; мы взбираемся на высокие горы, собираем там минералы и растения, и приносим оттуда лекарственные средства для лечения болезней головы. Мы действуем, исходя из нашего творческого мышления. Оно приводит наши ноги к тем вещам на Земле, в которых мы можем найти соответствующее средство. Правильные мысли, идущие из Космоса, должны окрылять человеческое деяние вплоть до конкретного. Так человеку, работающему в бюро, ведь, тоже, по меньшей мере, иногда бессознательно приходят мысли, подчиниться своему инстинкту и пуститься во всякие странствия. Неизвестной остаётся только причина этого. Это, ведь, и не так важно. Это становится важным только при рассмотрении врачом или священником. Но точное наблюдение даёт также окрылённость для того, что необходимо делать конкретно.

23

И снова, если мы замечаем заболевание в системе конечностей и обмена веществ, мы ищем более земное-растительное и земное-минеральное, обращая наш взор на то, что осаждается, а не на то, что растёт вверх кристаллическим образом, и там получаем минеральное и растительное лекарственное средство. Такое совместное наблюдение процессов в макрокосмосе и в человеке действительно может вести нас от патологии к терапии.

24

Видите, эти вещи также нужно представлять себе совершенно отчетливо. В прежние времена такие отношения были хорошо известны. Гиппократ является уже, собственно, своего рода, последышем в отношении древней медицины. Но если вы почитаете приписываемые ему тексты, которые, по крайней мере, ещё сохранили его дух, вы непременно обнаружите понимание этого. Там повсюду содержится нечто из того, что в отдельном, конкретном примыкает к этому глобальному воззрению, которое, посредством чего-то подобного, можно получить. Затем пришли времена, когда в воззрениях людей эти вещи уже отсутствовали, когда люди все больше стали погружаться в абстрактно-интеллектуальное мышление и внешнее наблюдение природы, что привело затем к голому эксперименту. Теперь нужно снова найти путь к тому, что некогда было видением связей между человеком и окружающим миром.

25

Таким образом, видно, что как люди мы живём на Земле, находясь между нашим Я и нашим физическим телом; мы живём в промежутке между дыхательным циклом и мировым годом, платоновым мировым годом, и нашим дыхательным циклом примыкаем к суткам. К чему же мы примыкаем нашим физическим телом? С платоновым мировым годом? – Тут мы примыкаем к предельным соединениям и отношениям в климатических изменениях в крупных природных процессах, изменяем в этих крупных природных процессах наш облик, человеческий облик, так что в определённой последовательности формируются расы, и так далее. Мы примыкаем также ко всему тому, что происходит при более коротких качественных переменах, мы примыкаем к тому, что приносят нам следующие друг за другом года, дни, - короче, как люди мы развиваемся между этими обеими предельными границами, эмансипируясь, однако, в середине, поскольку в середине, также и в макрокосмосе, действует один замечательный элемент.

26

Можно, ведь, действительно прийти в изумление, если допустить действовать на себя этот ритм, состоящий из промежутков, равных приблизительно 25920 годам. То, что разыгрывается между человеком и космосом, действительно удивительно. И если в это полностью углубиться, весь мир окажется организованным относительно человека согласно мере, числу и весу. Всё, так сказать, замечательно упорядочено, но это лишь человеческий расчёт. Поэтому в решающих местах, если мы хотим их рассмотреть, – хотя это в них содержится и действует, - мы всегда должны добавлять это странное слово «аппроксимативно», приближённо. Всегда что-то не сходится. Рациональность присутствует, она здесь, внутри, она живёт, действует: живёт всё, что я описал. Но теперь в это врывается нечто, нечто в космосе совершенно иррациональное, что заставляет нас изумляться, - даже если мы посвящённые, - когда, например, выходя на прогулку, на пару часов, мы берём-таки с собою зонт, в том числе и как посвящённые. Мы берем с собой зонт, поскольку вступает нечто иррациональное, поскольку в этой реальности проявляется то, что не поддаётся числам, и потому мы нуждаемся в високосных годах, месяцах и тому подобном. Все это, ведь, всегда требовалось для определения времени. То, что предлагает нам развитая астрономия, астрономия, углубленная астрологией и астрософией, – ведь, можно представить её и такой – всё, что она нам предлагает, разрушается в непосредственной жизни метеорологией, которая не доводит это до ранга рациональных наук, которая уже проникнута и всё более проникается созерцанием, развёрнутым созерцанием, и которая идёт другим путём, которая живёт в том, что остаётся от других. И если мы возьмем, как раз, сегодняшнюю астрономию, то она, ведь, действительно живет в названиях, она действительно лишь даёт названия звёздам и ничего более. Поэтому, ведь, уже «Серениссимо» утратил понимание смысла наименования звёзд. Он посещал обсерватории своей страны, рассматривал всё, что можно, дальние звезды в телескоп, а затем, после всего увиденного, сказал: „Всё это мне понятно. Но откуда вы знаете, что та далекая звезда называется именно так, - это я не могу понять». Видите, разумеется, существует точка зрения, с которой вы можете посмеяться над Серениссимо. Но есть и другая точка зрения, которая заставит вас посмеяться над астрономами. Я бы больше посмеялся над астрономами, поскольку внутри движения мира скрывается нечто совершенно странное.

27

Если вы исследуете древние наименования, Сатурна и других звезд, то, чтобы что-то понять, вам нужно вспомнить наш курс лекций о языке, на котором большинство из вас присутствовало, - вспомнить, что древние имена давались в соответствии со звуковыми ощущениями, которые астрологи и астрософы получали от определенной звезды. И в отношении каждого древнего имени звезды мы можем сказать: это имена, данные Богом, данные духом. У самих звёзд спрашивали, как они называются, поскольку воспринимали тон звезды и в соответствии с ним давали ей имя. Но теперь вы подходите к определённой границе астрософического, астрологического развития. Они должны были получать имена с небес. Если вы перейдете к нашему времени, где были сделаны великие открытия, например, относительно удельных весов малых звёзд, - тут всё смешивается. Одному созвездию дают имя Андромеды, другому - другое греческое имя, здесь уже царит произвол. Мы не можем считать, что Нептун и Уран получили свои имена так же, как Сатурн. Здесь все подчинено человеческому произволу, и Серениссимо сделал только одну ошибку, думая, что астрономы продолжили традиции древних астрософов. Они этого не сделали. В астрономии содержится лишь человеческая ограниченность, в то время как знание астрософов древних времен, астрологов древних времен, исходило из общения людей с богами. Но если, как раз, сегодня снова перейти от астрономии к астрологии, к астрософии и, тем самым, вжиться в нечто подобное макрокосмосу, обладающему разумом, - тогда достигается София. Тогда, с другой стороны, обнаружится, что в пределах этого разума и Софии в вещах, не поддающихся расчёту, живет метеорономия, метеорология и метеорософия, ответы от которой можно получить только по её собственной свободной воле. Это совсем другая дама. Внешне, в обычной физической жизни, ее называют капризной. Но метеорологическое действительно довольно капризно, от дождя и вплоть до комет. Но по мере восхождения от метеорологии к метеорософии, мы приходим и к лучшим свойствам этой мировой управительницы, к тем свойствам, которые исходят не просто из каприза, не просто из космической эмоции, а, так сказать, из внутренней сердечности этой дамы. Но, дорогие мои друзья, нет никакой альтернативы тому, чтобы расчету, мышлению, всему тому, что можно рассчитать, противопоставлять также непосредственное знакомство с мировыми существами, познание их такими, каковы они есть. Тогда они показываются, поначалу несколько осторожно, ненавязчиво. Но по мере того, как мы все дальше и дальше продвигаемся в своих расчетах, мы все более удаляемся от собственной сущности мира. Мы приходим лишь к останкам прежних свершений.

28

Если от обычного грубого расчёта перейти к ритмическому, каковым для гармонии сфер была астрология, то от ритмического расчёта можно прийти к созерцанию мировой организации в фигурах, числах, которые присутствуют в астрософии. С другой стороны, приходят к тому, что начинают уже показываться правящие мировые сущности, хотя и несколько осторожно. Они являются не сразу. Вначале они могут показать только своего рода Акаша-фотографию, о которой нельзя сказать с уверенностью, откуда она взялась. Мир присутствует, но только в виде обозначенных в мировом эфире фотографий. Однако, непонятно откуда они берутся.

29

Затем наступает инспирация. Тогда, через образ, это существо начинает сообщать нечто о себе самом. Вначале мы идём просто от «-номии» к «-логии». И только когда мы целиком пронизаны интуицией, когда выступает само существо инспирации, мы подходим к «-софии». Но это индивидуальный путь развития, поглощающий человека целиком; он должен познакомиться также и с той дамой, которая стоит за метеорологией, и, в той степени, в какой она захватывает элементы, скрывается в ветре и непогоде, в Луне и Солнце. Тут должна быть задействована не только голова, как в «-логии», но весь человек целиком.

30

Исходя из этого видно, что в этом отношении имеется возможность вступить на ложный путь, поскольку, переходя от антропономии, являющейся сегодня, собственно, единственной правящей наукой, к антропологии, вы можете и к антропософии подходить через голову. Тогда вы будете вносить сюда только разум, а в разуме нет жизни. Разум отмечает только следы жизни, которые не предполагают учёта частностей. Но жизнь содержится именно в частностях, в иррациональном. Поэтому то, что постигнуто головой, вы должны перевести в остального человека, и уже со всем человеком целиком двигаться тогда от «-номии» к «-логии» и «-софии».

31

Это то, что мы должны чувствовать, если мы хотим оживить, с одной стороны, теологию, с другой стороны, медицину, с помощью того, что действительно может оживить и то, и другое, - с помощью пастырской медицины. Это то, что мы намерены завершить завтра некоторыми специальными рассмотрениями. Но главным является то, что мы, поначалу при первом вхождения в пастырскую медицину, наметили пути, по которым должна двигаться пастырская медицина в рассмотрении мира.

32