Каково же отношение того, что человек унаследовал физически, через отца и мать, к его существу в целом? Если исследовать развитие человека, стремясь увидеть духовное, а не для того, чтобы нечто доказать (в том смысле, как я об этом говорил), то становится ясно, что все в организме обусловленно силами наследственности точно так же, как обусловлены ими молочные зубы. Присмотритесь, насколько иначе сформированы коренные зубы и как наглядно предстает здесь то, что совершается с человеком от рождения до смены зубов. От рождения до смены зубов, пока в его теле господствуют силы наследственности, весь человек являет собой как бы унаследованную модель, над которой, отдаваясь приходящим из окружающего мира впечатлениям, как чисто подражающее существо, работает духовно-душевное. И когда мы наблюдаем, как ребенок всем своим существом отзывается на каждое наше душевное движение, как за каждым движением руки, за каждой переменой выражения лица, за каждым взглядом он чувствует то духовное, что несет в себе взрослый человек, — наблюдая это, мы видим, как на основе переданной по наследству модели в течение первых семи лет формируется индивидуальное. Путем наследования родив­шийся человек получает от земного мира как бы модель, по которой он формирует нового, второго человека, рождающегося, собственно, только со сменою зубов. Так же, как молочный зуб выталкивается стремящимся занять его место постоянным, как при этом индивидуальное выдвигается и выталкивает унаследованное, так происходит и с организмом в целом. Первые семь лет жизни он представляет собой изготовленную земными силами модель. Она выталкивается так же, как, обрезая себе ногти и волосы, мы отталкиваем то, что находится на самой внешней границе нашего тела. Подобно тому, как здесь отталкивается внешнее, так обновляется весь человек со сменой зубов. Но дело в том, что второй человек, полностью заменяющий первого, пришедшего в мир путем физического наследования, формируется уже под влиянием тех сил, которые нисходят из доземного существования. Таким образом, в эпоху жизни между рождением и сменой зубов происходит, собственно говоря, борьба между унаследованными силами, принадлежащими физическому потоку развития человечества, и теми силами, которые индивидуаль­ность каждого человека приносит с собой из духовного мира как плод прежних земных жизней.

9

Этот факт мы должны воспринять всем своим существом, а не только теоретически, как это делают многие, следуя современным привычкам мышления. Мы должны постичь его значение для ребенка и его значение для воспитателя. Его значение для ребенка состоит в том, что ребенок всей душой, всем тем, что он принес с собой из предземного существования, из духовно-душевного мира, отдается физическим воздействиям, исходящим от окружающих его людей. Такое отношение к окружающему, к природному, мы можем определить только как религиозное. Мы, однако, должны понимать, в каком смысле это говорится. Конечно, в наши дни, говоря о религиозном отношении, подразумевают сознательно развитое религиозное чувство взрослого человека, которое растворяется в духовном мире, отдается духовному. Религиозное отношение — это самоотдача, молитвенное общение с миром, но у взрослого человека оно полностью погружено в духовное. Душа и дух отдаются окружающему. Поэтому кажется, что все как бы выворачивается наизнанку, когда говорят о том, что тело ребенка отдается окружающему, и называют это религиозным переживанием. Но это — природно-религиозное отношение. Когда ребенок отдается своему окружению, он живет во внешнем мире подобно глазу, который обособляется от остального организма и благоговейно и молитвенно отдается окружающему. Это — религиозное отношение, низведенное в сферу природного. И если мы хотим видеть чувственный образ того, что при религиозном переживании духовно-душевно происходит во взрослом человеке, достаточно будет правильно взглянуть на тело ребенка. Ребенок живет религиозно, но — природно-религиозно: он отдается не душой, но кровообращением, дыханием, питанием; их он молитвенно отдает окружению.

10

Конечно, таким образом выраженное звучит как парадокс, но здесь в парадоксальном заключена истина. И когда мы воспринимаем это не теоретически, а всем своим существом и видим борьбу, которую ребенок ведет, отдаваясь обращенной на природное религиозности, борьбу между унаследованными и индивидуальными силами, тогда мы, воспитатели, сами погружаемся в религиозное настроение. И если ребенок, отдаваясь религиозности своим физическим телом, сопоставим с простым верующим, то воспитатель, взирая на все, что столь чудесным образом совершается между рождением и сменой зубов, погружается в религиозный образ мышления священника. Так воспитание становится священническим служением, своего рода культом, который совершается на алтаре человеческой жизни не посредством умерщвления, но посредством пробуждения к жизни жертвы — самого человеческого. Ибо мы должны передать дальше в земную жизнь то, что низошло к нам '

11

Когда мы обдумаем все это, в нас по отношению к воспитанию проснется священное чувство. Без него воспитание в первые годы жизни будет лишено соответствующих жизни предпосылок. Если при помощи рассудка пытаться овладеть всем, что нужно воспитателю, создавать педагогику на основе осмысления внешних данных о природе ребенка — в лучшем случае это будет «педагогика на четвертушку». Полноценная педагогика не пишется при помощи рассудка, полноценная педагогика может изойти только из полной человеческой природы: не из внешнего, лишь рассудочного познания человеческой природы: но из глубоко переживающей тайны мироздания. Редкое впечатление так чудесно воздействует на душу, как созерцание — день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем и год за годом, в первом периоде детства – постепенного рождения духовно-душевного существа человека; созерцание того, как из хаотических движений конечностей, из блуждающего вовне взгляда, из мимики, которую мы ощущаем еще не вполне принадлежащей индивидуальности ребенка, развивается, выступает на поверхность и находит свое выражение в человеческом облике то, что исходит из центра, из средоточия человека — исходит оттуда, где в полноте реальности вершит низошедшая из предземного бытия божественно-духовная сущность. И если мы сможем воспринять это, с преклонением и самоотречением говоря себе: «Здесь божество, ведшее человека до его рождения, являет себя в формировании человеческого организма, здесь взираем мы на творящее божество, здесь ощущаем мы направленный на нас взгляд бога», — если мы сможем принять в сердце такое божественное служение воспитания, то именно тогда из нашей собственной индивидуальности педагога родится живая, ниоткуда внешним образом не почерпнутая методика воспита­ния и преподавания.

12

Такое настроение по отношению к становящемуся человеку являет­ся необходимой принадлежностью всякой методики воспитания. Без этого настроения, без этого чувства священного служения не стоило бы вообще приступать к воспитанию. Поэтому стремление к пре­образованию методики должно сводиться к тому, чтобы все, что с течением веков, после четырнадцатого столетия, стало слишком интеллектуальным, слишком рассудочным, вновь сделать одушевлен­ным, исходящим из всей человеческой природы, а не из одной головы. Ибо — если мы умеем быть непредвзятыми — этому учит нас сама природа ребенка.

13

Какой же путь избрала наша цивилизация, начиная с четырнадца­того столетия? Рассматривая совершившийся в четырнадцатом столетии великий культурный перелом, сначала можно разглядеть, как нечто толкает людей от внутреннего к внешнему. Эта привязанность ко внешнему стала настолько естественной для современного человечества, что уже невозможно представить себе чего-либо иного. Состояние, к которому оно пришло в ходе исторического развития, рассматривают как абсолютно правильное, а не как нечто, относящееся к условиям данной эпохи. Люди теперь больше уже не могут чувствовать так, как они чувствовали до четырнадцатого-пятнадцатого столетия. Тогда к духовному были обращены столь же односторонне, сколь односторонне ныне обращены к материальному. Но человеческий род однажды должен был таким же образом взглянуть на природное, каким он прежде взирал на духовно-душевное. Поворот в сторону материального был необходим, но в настоящий момент — дабы цивилизованное челове­чество не погрузилось в варварское состояние — необходим поворот в сторону духовно-душевного. В осознании этого факта заключается суть всех тех устремлений, одним из которых является вальдорфская педагогика. Она основывается на том, что проницательному взору в развитии человечества открывается как необходимое нашему времени. Мы должны возвратиться к духовно-душевному. Но тогда мы должны ясно осознать, как мы от него отошли. Многим это пока еще недоступно. Поэтому они и рассматривают стремление вернуться к духовному, как что-то не совсем нормальное.

14

В этом отношении порой приходится выслушивать и читать приме­чательные соображения. Приведу один пример. В новой книге Мориса Метерлинка «Великая загадка» есть интересная глава, где он говорит об антропософском подходе к рассмотрению мира. Он говорит там об антропософии и — простите мне, что об этом зашла речь — обо мне самом. Он читал многие из моих книг, и он говорит следующее: в начале моих книг я выступаю как все взвешивающий, логичный, осторожный человек; но по дальнейшим главам моих книг создается впечатление, будто я потерял рассудок. Так, видите ли, кажется Морису Метерлинку. Он имеет, впрочем, на это субъективное право. Почему, бы мне не казаться ему в первых главах все взвешивающим, логичным; и научным человеком, а в последующих — безумным? Это его право, само собой разумеется, никто не станет оспаривать. Но не абсурдно ли это? Вы согласитесь со мной, если обдумаете следующее. Увы, я написал за свою жизнь довольно много книг, — вы можете видеть их выставленными на специальных столах, — и уже говорят, что я начинаю писать новую книгу сейчас же по окончании предыдущей. И вот, читая их, Морис Метерлинк, находит, что в первых главах я проявляю себя все взвешивающим, осторожным, научным, а в дальнейших главах — сумасшедшим; с каждой следующей книгой я вновь становлюсь разумным, и так далее. Таким образом, видите ли, я должен владеть искусством по желанию — при написании первых глав — быть разумным, затем становиться безумным, чтобы, начиная новую книгу, сейчас же возвратиться к благоразумию. Я должен попеременно быть то разумным, то безумным человеком. Конечно, он вправе так думать, но ему следовало бы обратить внимание на абсурдность своего мнения. Так суждения значительного человека современности оказываются абсурдными. Впрочем, я говорю об этом лишь мимоходом.

15

Многие люди не осознают, что вынося суждения, они исходят не из человеческой природы как таковой, но из того, что, начиная с четырнадцатого века, усвоила себе внешняя культура, из внешнего материалистического образования и образа жизни. Глубже познать человека — вот первейшая задача педагога, воспитателя и, собственно говоря, всех, кто так или иначе имеет отношение к детям. Мы никогда не должны забывать о том, что все происходящее в окружающем резонирует в ребенке. Нужно уяснить себе: здесь действует, фактически, неуловимое. Когда мы находимся поблизости, ребенок понимает, какие мысли лежат в основе наших жестов или выражения лица. Он понимает это, конечно, не потому, что истолковывает наши жесты, но благодаря своей внутренней связи со взрослыми, гораздо более подвижной, чем может быть связь между взрослым и взрослым. Отсюда явствует, что в присутствии ребенка мы должны чувствовать и думать только так, чтобы наши чувства и мысли могли жить в нем дальше. В первые годы жизни ребенка воспитатель в своем поведении должен руководствоваться следующим правилом: в присутствии ребенка ты обязан так направлять свою душевную жизнь, чтобы все твои чувства, ощущения, мысли могли жить в нем и далее. Ибо все впечатления ребенка, все, на что он реагирует душевно, продолжают действовать в его кровообращении, в его пищеварении и предопределяют его будущее здоровье. Воспитывая ребенка духовно-душевно, считаясь с его ориентацией на подражание, мы в то же время воспитываем его физически-телесно. Здесь соверша­ется чудесное превращение: то, с чем ребенок встречается духовно и душевно, в дальнейшем метаморфизирует в физическую конституцию, в органическое, в предрасположенность к здоровью или болезни.

16