Оглядываясь на все сказанное в этих девяти лекциях, я нахожу в них многое, о чем хотелось бы сказать иначе; многие из затронутых тем освещены недостаточно; но больше всего приходится сожалеть о том, что эти лекции вообще были даны не в той форме, в какой следовало бы их дать. Может быть, было бы лучше не давать их вовсе... Вы можете принять это за парадокс. Но говорить так, как мне пришлось говорить в этих лекциях, — значит отдать дань, слишком большую дань, духу времени, ибо сейчас нас просто затопляет поток лекций по вопросам педагогики. Так много говорится о методах воспитания, о реформах школьного преподавания, что, когда вы сами принимаетесь обсуждать эти вопросы, даже с совершенно особой точки зрения, у вас является чувство, что вы злоупотребляете вниманием слушателей.

26

Но почему же в конце концов так много говорится сейчас о реформе воспитания? В любом самом маленьком городке вы увидите афиши, извещающие о выступлениях по вопросам воспитания и школьной реформы. Почему так много выступают по этим вопросам? Оглядываясь назад, мы видим, что в прежние времена этим вопросам не посвящалось и половины от нынешнего количества дискуссий. Воспитание еще не утратило тогда своей естественной основы: люди инстинктивно, без сомнений и размышлений, знали, что надо делать.

27

Я только что сказал, что предпосылкой здорового и правильного воспитания является наличие у педагога глубоких знаний о человеческой природе, таких знаний, которые имеют наши учителя. Вы можете спросить: так что же — значит, наши предшественники лучше знали человеческую природу, чем ее знаем мы? Как бы это ни казалось нам странным, мы должны сказать: да, раньше лучше знали человека, чем теперь. Разумеется, дело не в тех знаниях, которые дают нам естественные науки, но раньше лучше понимали существо человека. Теперь мы видим в человеке вершину животного мира. И именно это высшее животное, его жизнь, мы и изучаем, не умея коснуться того, что имеется в нем специфически человеческого. Наша физиология, чтобы понять человека, ставит опыты над животными. И слишком, часто забывает при этом обратить внимание на нечто такое, что делает человека совершенно особым существом в мире. Мы утратили чувство этой особости человека, утеряли дар видеть эту особость. В значительной части мы утратили знание о человеческом, о человечности.

28

Как раз это знание и стремится антропософия вернуть людям; она стремится внести в нашу эпоху такое понимание мира, которое не изгоняет человека как такового, не считает его только высшим продуктом эволюции животного мира, но открывает путь к изучению человека в духе, в душе и теле.

29

Надо научиться распознавать в человеке присутствие духа, распознавать действие в нем этого духа, как, например, в вышеприведенном случае, когда мыслительная работа вызывает секреторные процессы в мозгу. Учитель должен обладать такими знаниями, которые внушают, ему любовь к человеку, любовь к тому знанию, которое он о нем имеет, и тому, которое он сам получил в общении с ним.

30

В прошлом так и было: тогда не говорили просто о знании чего-либо, о мудрости, которую это знание дает, не говорили о любви к знаниям, о любви к мудрости. Знание называли любовью к мудрости — “философией”. Философия — это и значит “любовь к мудрости”. Антропософия (мудрость человека) стремится вернуть людям это знание, проникающее в глубину человеческого существа. Когда это совершится, когда все приобретенное до сего времени знание о мире найдет свои центр в человеке, тогда мы сможем найти ответы на все проблемы воспитания, потому что тогда и сама природа ребенка будет открыта взору педагога. Именно это нам и нужно. Обычная наука не дает нам таких знаний, которые могли бы послужить подлинной основой воспитания. Отсюда и происходят эти растерянность и неуверенность, порождающие поток лекций и дискуссий по вопросам педагогики.

31

Что же касается тех лекций, которые вы здесь услышали, то их цель будет достигнута в тот день, когда они окажутся лишними, то есть в тот день, когда не понадобится больше специально обсуждать эти вопросы. Это будет тогда, когда возродится духовное понимание мира и жизни, которое, естественно, охватывает и педагогику. Для учителя, просвещенного таким образом пониманием мира и человека, искусство воспитания станет делом само собой разумеющимся, и он будет им заниматься, не нуждаясь в теоретических рассуждениях. А множество дискуссий в настоящий момент доказывает лишь, что знания, получаемые современными педагогами, уже не способны зарождать в их душах такое, как бы инстинктивное, педагогическое искусство, педагогическую зоркость.

32

Надо полностью изменить самое направление современной педагогики. Вот почему учителя вальдорфской школы заняты неприменением какой-то педагогической “системы”. Они вырабатывают философию жизни, их направленные импульсы рождают в них инстинкт подлинного воспитателя. Этим объясняется также, почему, говоря о вальдорфском учителе, мы всегда имеем в виду не “специалиста” школьного преподавания, а целостную человеческую личность.

33

Обучение и воспитание, даваемые в вальдорфской школе, не имеют, следовательно, ничего похожего на фанатизм — эту болезнь нашего века. Фанатизм — худшее зло; особенно необходимо изгнать его из педагогики, изгнать тот фанатизм, который навязывает людям единственно свое руководство, заставляет их действовать, не имея в голове ничего, кроме единственной цели, узкой и ограниченной, сформулированной в нескольких неизменных лозунгах.

34

Достаточно посмотреть на мир без предвзятости, чтобы убедиться, что всякая точка зрения, всякое суждение, каковы бы они ни были, всегда являются не чем иным, как ограничением. Вот передо мной дерево, я его фотографирую и получаю определенный вид этого дерева, тот, который оно имеет с моей точки наблюдения, но стоит мне сделать несколько шагов — и форма дерева оказывается совершенно иной; еще через несколько шагов она снова изменится, так что, рассматривая несколько снимков, вы можете подумать, что дело идет о нескольких деревьях. Наши точки зрения на мир — того же порядка. Это лишь отдельные виды вещей. Каждый рассматривает их под своим углом зрения. И лишь когда вы поймете, что, рассматривая вещь, надо несколько раз переместиться, чтобы увидеть ее с разных точек зрения, тогда вы избегнете фанатизма и удержитесь на почве универсальной, общей для всех реальности.

35

Общие суждения, которые вы слышите там и сям, никогда не бывают полностью ложными, но это всегда однобокое суждение, вещь, увиденная с одной стороны. Надо увидеть еще и ее другую сторону. И если развивать в себе такой образ мыслей, начинаешь различать то хорошее, что есть везде. Когда обсуждаются вопросы педагогики, очень странно слышать такое, например, заявление г-на А: “То, что я делаю, хорошо, а что делает г-н Б, то плохо”. А затем выступает г-н Б и заявляет: “То, что я делаю, хорошо, а что делает г-н А, то плохо”. Педагоги вальдорфской школы предпочитают говорить иначе: “В том, что делает г-н А, есть кое-что хорошее и в том, что делает г-н Б, тоже есть кое-что хорошее”. И мы везде ищем то, что может оказаться хорошим. Поэтому нам нередко указывают, что в вальдорфской школе делается много такого, что уже практикуется, в других школах. По существу это не точно. Если у нас применяются те или иные методы, применяемые и в других школах, то это делается в свете определенной центральной идеи и без всякого фанатизма. Однобокий фанатизм — наиболее опасная идея для всякого педагога, истинно преданного своему делу.

36

Учитель вальдорфской школы его отвергает; он стремится служить той единственной реальности, которая всегда перед его глазами, — ребенку.

37

Возможно, что среди людей, принимающих антропософию, встречаются фанатики. Но это не вина антропософии, у которой одна цель: внести в человеческое познание всеобщность и одухотворить его. Неважно, какое название дадим мы нашим стремлениям. Не в этом дело. В действительности наша цель — вернуть к универсальности, к всеобщности то, что мало-помалу стало у людей слишком однобоким, раздробленным. И если в антропософском движении встречаются проявления фанатизма, догматизма, узкой привязанности к формулам — все это не в духе движения; все это привнесено извне, не согласуется с существом антропософии. Точно так же, если вы подозреваете, что за педагогикой вальдорфской школы скрывается сектантство, вникните в существо вещей, изучите факты, и вы увидите, что антропософия действительно вносит в дело воспитания и обучения импульсы, исходящие от самой жизни. Ей чуждо сектантство, чужд ложный, надуманный “идеализм”. Ее задача — практически реализовать идеал человечества в человеческом существе, доверенном ее заботам.

38

Вот что составляет атмосферу вальдорфской школы, вот что делает таким живым преподавание ее учителей.

39

На этом я заканчиваю свои лекции. Хотя я и высказал некоторые сожаления, я позволю себе сказать, что лекции доставили мне большую радость. И я благодарю вас за внимание и интерес, который вы им уделили.

40