В ходе этих докладов я уже однажды указал на Герберта Спенсера, который безусловно - сегодня к нему можно относиться как угодно - всё же является представительной личностью Запада, и я уже указывал на то, что Герберт Спенсер придает значение совершенно определённым целям воспитания. Первое - это то, что он выражает, примерно, словами: человеческая физическая цель в земном бытии - произвести потомство. Отсюда его моральная цель в педагогической области: быть в состоянии правильно воспитать это потомство, вырастить правильных родителей и воспитателей. В этом смысле - исходить из физического рассмотрения человека и иметь целью физическое рассмотрение человека - это то, что ценит Герберт Спенсер. Он прослеживает развитие человека, человечества - вплоть до производства потомства, и ищет именно в том факте производства потомства то, что может осветить также и собственно воспитательные цели.

6

Взглянем теперь на жившего несколько позднее, но все же - не менее представительного человека Востока, взглянем на Владимира Соловьева. Владимир Соловьев высказывает то, что он представляет - в совершенно западной терминологии; но в его жизневоззрении несомненно живёт то, что является выражением русской народной души. И так - мы видим, что это звучит совершенно иначе, когда этически-религиозная цель человечества формулируется Владимиром Соловьевым из восточного духа. Владимир Соловьев говорит: Человек должен с одной стороны стремиться к совершенству в истине, и, с другой стороны - он должен становиться причастным к бессмертию. - Он имеет здесь в виду вовсе не земное бессмертие через славу, но - истинное бессмертие души, на которое уповает каждый человек. И он говорит: без стремления к совершенству в истине, т.е. без истинного достижения познания - человеческая жизнь была бы ничего не стоящей. Только в том случае, если можно все дальше и дальше совершенствоваться - человеческая жизнь приобретает ценность и значение. Но если бы человек не был бессмертен, то все совершенства, все дарования, стремления к совершенству - всё это было бы великим мировым обманом, мошенничеством, ибо тогда тщетно было бы совершенство, и люди были бы обмануты в том, к чему они должны были бы стремиться, из мировой основы, как к самому ценному. - Что, однако, считает Соловьев, имело бы место, если бы в земном развитии человечества чистое воспроизведение потомства представляли бы как нечто последнее. Ибо тогда это развитие понимали бы таким образом: люди приходят к производству следующего поколения, это поколение - снова к производству следующего поколения, и так далее. И пришли бы в отношении оценки мира к вращению однообразного колеса. Короче, Соловьев отклоняет отчетливо и радикально, как только это возможно из восточного духа, западный идеал Герберта Спенсера.

7

Этим чувственным нюансом окрашено всё то, что в этико-религиозной сфере человечества прежде всего - разделяет на две стороны. И если мы вообще хотим достичь понимания человечества на Земле в отношении его этико-религиозных целей, мы должны, усвоив, с одной стороны - непредвзятость, не считать какой-либо идеал более ценным, чем другой, но - желать лишь понять каждый из них. Но - с другой стороны, нужно всё-таки постараться каждый из них понять. То, что здесь можно наглядно видеть на двух представительных личностях, может быть указанием на то, насколько человечество фактически дифференцировано в этой, обсуждаемой сегодня интимнейшей сфере. Но антропософское мировоззрение хочет именно того, чтобы человечество получило возможность достичь взаимопонимания на Земле. Поэтому оно хочет, хотя и не в физическом смысле, но всё же - держать речь, которая может быть понятой везде, в отношении сегодняшней, непосредственно современной цивилизации. Естественно, это может иметь место сегодня лишь в ограниченной степени. Но если мы хотим эту ограниченную степень наблюдать - мы сможем подойти к тому, что позволит нам ощущать эти вещи с несколько более далёкой точки зрения. Ибо как только мы уясняем сказанное, как тотчас для нас становится очевидным - сколь малого мы можем достичь этико-религиозным путём, если мы определённое религиозное или даже этическое содержание - преподаём уже детям. Мы ведь могли бы, самое большее - воспитывать детей в христианстве, иудаизме, католичестве или протестантизме - в том смысле, в котором мы сами таковы. Но это должно быть исключено из искусства воспитания - чтобы мы стремились так воспитывать людей, чтобы они становились такими, каковы мы сами.

8

Это можно наглядно себе уяснить, если взглянуть на известный факт воспитания, который нас, конечно, очень подвинет к тому, чтобы уже в ребёнке, в полном смысле слова - уважать действительную свободу человека. И что мы должны это - к этому мы сами придём, если мы говорим себе: мы должны в школе со слабоумным, идиотичным человеком обходиться точно так же, как с гением. - И что это за воспитательный принцип получился бы, если бы мы хотели так устанавливать наши воспитательные максимы, чтобы каждый ребёнок принимал в свою душу то, что мы сами имеем в душе? Слабоумный, идиотичный ребёнок рождается отягощенным, с тяжелой ношей - из-за своей телесности; гений рождается с крыльями, крыльями души. Мы должны признаться себе, что мы должны нести ношу слабоумного вместе с ним. Но мы должны также признаться себе и в том, что мы ведь, возможно, как учитель, не сможем вполне следовать движениям крыльев гения, иначе все школы должны были бы, по крайней мере, обладать гениями. Этого быть не может. Должна быть возможность так правильно воспитывать, чтобы мы не создавали гению ни малейших препятствий на пути, чтобы мы ни в малейшей степени не обрезали ему крыльев. Мы это сможем лишь тогда, когда мы так выработаем наше искусство воспитания, чтобы мы вообще совершенно не вмешивались в те силы, которые должны свободно развиваться в человеке.

9

На это были направлены все рассмотрения, которые проводились здесь в эти дни. И если Вы точнее проверите эти рассмотрения, Вы найдете, что все они таковы и так могут быть вчленены в практическую жизнь, что воспитатель, собственно, имеет дело в ребёнке лишь с тем, что в этом ребёнке и само может развиваться, если он сам в этом ребёнке имеет перед собой величайшего гения в грядущей жизни. Так же, как если бы я был в качестве учителя в школе - карликом, я не должен был бы из-за того обстоятельства, что я - карлик, быть помехой тому, чтобы какой-либо мой ученик, или ученица - выросли бы в телесном отношении великанами; насколько мало я в силу моей карликовости могу вмешиваться в то, что является свободными принципами физического роста, настолько же мало я могу своим духовно-душевным вмешиваться в то, что является принципами роста духовно-душевного в ребёнке. Я не воспитываю в школе карликов, если я сам - карлик, и если я в некотором смысле ограниченный человек, я не воспитываю в школе одних только ограниченных людей, но - если у меня имеются правильные принципы воспитания, то позднейшая жизнь моих воспитанников будет независимой от моей собственной душевной конституции, поскольку я основываюсь на человекопознании таким образом, что это человекопознание, как и сами физические принципы роста - исходит из всего целостного человека.

10

Поэтому я приветствую, как особенно удовлетворяющий факт, что в Штуттгартской Вальдорфской школе образовалось нечто, что, возможно, не каждый, кто посетит её сегодня - это заметит, но что, однако отчётливо присутствует, и что выросло, как нечто конкретное: это - дух Вальдорфской школы, который является чем-то действительно присутствующим и который независим от того, чем отдельные учителя обладают непосредственно, как своим индивидуальным душевным восприятием. Это индивидуальное душевное восприятие чувствует себя, вероятно, лучше всего, содействуя дальше этому общему духу Вальдорфской школы. Так что этот дух Вальдорфской школы является тем, что всё больше стремится так воспитывать и обучать человека, чтобы он воспитывался в известном смысле также и тогда, когда он, как идиотичное дитя, принуждён нести тяжкую ношу; чтобы учиться из общего человекопознания тащить эту тяжкую ношу, но чтобы, с другой стороны, в то же время - никогда не желать совершать грех против свободного развёртывания крыльев души также у высокоустремлённого человека. Это - идеал; идеал, о котором не говорят, что он где-то в туманной дали, но - идеал, который ежедневно пытаются осуществить.

11