Думаю, сегодня к педагогическому искусству принадлежит и беспристрастное внимание учителя ко всему, что добивается признания в силу извращенности, противоестественности нашего времени. Он заботливо должен устранять это из процесса обучения и воспитания. Да, с такими вещами, как все эти методы, бороться бывает чрезвычайно сложно, ибо их сторонники, как правило, крайне фанатичны и способны смотреть на жизнь лишь с точки зрения необходимости всемирных реформ в их пользу. По большей части совершенно бесполезно объясняться с такими людьми разумно и непредвзято. Подобные вещи удается ввести в правильное русло разве что для следующего поколения. И здесь нам следовало бы вмешаться. Ибо в социальном отношении со следующим поколением может быть сделано нечто чудовищное.

21

К искусству обучения и воспитания принадлежит не только применение методико-дидактических средств, но, в первую очередь, — важно, с какой точки зрения учитель проявляет интерес к развитию человечества. Учителю должен быть свойственен интерес ко всеобщему развитию человечества. Он должен интенсивно интересоваться всем происходящим. Менее всего он может позволить себе замкнуться в кругу ограниченных интересов. То, что мы развиваем, так сказать, в интересах культурных импульсов всей эпохи, действует и в обратную сторону, оживляя весь образ жизни, само поведение учителя. И вы простите, что я повторяюсь, но укоренившийся в школе педантизм тотчас отступил бы, если бы учителя действительно интересовались великими фактами жизни, участвовали в жизни общества. Конечно, особенно в тех странах, где господствует реакция, на это посмотрели бы косо, но в наше время это имеет не просто внешнее, а именно педагогическое значение.

22

Теперь, в некоторой связи с тем, что сегодня было сказано, можно было бы коснуться одного поставленного мне вопроса: к чему в своем развитии стремится язык? Что нужно сделать, чтобы старые, выродившиеся слова перестали быть препятствием для образования мыслей, но созидалась бы новая жизнь разума? Одни английский математик, который попытался при помощи математических символов схематизировать все виды мыслей, недавно сказал в одном из своих докладов: стиль — это интеллектуально-этическая категория. Данное высказывание может служить, как мне кажется, подлинным литературным идеалом. Чтобы говорить и писать действительно нравственно, этически, каждый человек, а не только каждый народ, должен был бы иметь свой особый словарь, ибо драматическое начало современного языка способно образовывать лишь такие особые слова, и только в исключительных случаях — общечеловеческие понятия. Как же можем мы преобразовать язык, чтобы в будущем в нем были видны и слышны как индивидуальные представления и чувства, так и всеобщее в индивидуальных понятиях? Или язык должен вообще исчезнуть и в ближайшее время быть заменен чем-то другим?

23

Здесь снова целый узел вопросов. И все-таки я хочу уже сегодня — завтра и послезавтра мы это продолжим — начать их рассмотрение. Очень важно обратить внимание на то, как благодаря тому, что наши цивилизованные языки в каком-то смысле уже состарились, обнаруживается чисто внешнее соответствие одного языка другому. Например, совершенно внешним делом является перевод с одного языка на другой, когда в тексте мы слова одного языка заменяем извлеченными из словаря словами другого языка. На этом пути нельзя получить то, что несет с собой язык помимо чисто внешнего смысла. Ибо язык — это не нечто пропитанное рассудком, язык есть нечто непосредственно переживаемое и непосредственно ощущаемое. Поэтому, если бы такой всеобщий язык, как, например, эсперанто, был привит человечеству, люди сделались бы ужасно плоскими. У меня нет никаких предубеждений; но если бы вошел в употребление такой универсальный язык, в значительной мере утратились бы оживляющие язык характерность и выразительность. Они всегда утрачиваются, если переводить слова одного языка на другой просто при помощи словаря. И в определенном смысле, кончено, прав вышеупомянутый ученый; при том, что, не столь уж это, собственно говоря, благое дело — обрамлять в формулы подобные вещи; составлять схему всех видов мыслей — это ведь тоже конек. Но одно не вызывает сомнений: язык должен быть вновь одухотворен. Наш язык, как и все цивилизованные языки, слишком уж сильно привержен фразе. Именно поэтому сегодня нужно обращаться к диалектам. Диалект, там, где на нем еще говорят, всегда сохраняет в себе значительно больше жизни, чем нормативная разговорная речь. Диалект содержит в себе еще очень много личного, Он содержит нечто — таинственным образом личное, интимно-личное. Видите ли, по сравнению с нормативной речью на диалекте говорят совестливее. На диалекте едва ли можно с таким размахом врать, как на литературном языке. Это утверждение, может быть, покажется вам парадоксальным, но оно, в определенном смысле, соответствует действительности. Разумеется, я не хочу этим сказать, что среди говорящих на диалекте нет прожженных лжецов, — этого я не утверждаю, — но чтобы врать, говоря на диалекте, необходима куда большая испорченность нрава, чем чтобы врать, пользуясь нормативной речью. Ибо литературный язык более лжив по сравнению с диалектом. Кто хочет врать, говоря на диалекте, должен быть пройдохой на порядок выше. В этом отношении слова диалекта доставляют куда больше хлопот, чем слова литературного языка. Фразерствовать на диалекте куда более стыдно, чем на литературном языке, на котором чрезвычайно легко говорить пустые фразы. Наша задача в том и состоит, чтобы, произнося слова, человек имел действительные переживания.

24

В наши дни едва ли кому простят, если он захочет внести жизнь в свою речь. В моих сочинениях я пробовал делать это в гомеопатических дозах. Видите ли, просто для того, чтобы кое-что сделать наглядным, мне понадобилось ввести некоторые понятия. Например, для обозначения действия силы в потоке, подобном потоку воды, мне понадобилось ввести слово «силить». Но у нас ведь нет слова «силить», у нас есть только слово «сила». Мне понадобились и другие такие же слова. И они всегда будут требоваться, если вы хотите, чтобы речь была живой, если синтаксис должен быть живым, а не мертвым. Сегодня вас поправят, если вы поставите подлежащее на необычное место. Собственно, в немецком языке это еще как-то проходит, в немецком языке еще можно пользоваться какой-то свободой. Но в западноевропейских языках — там, если скажешь неправильно, случается нечто ужасное! В любой момент можно услышать; так не говорят, это не по-английски, не по-французски. Аналогичный упрек: это не по-немецки — пока не получил столь большого распространения. В немецком языке вы можете поставить подлежащее в любое место, Примите как констатацию факта: это процесс отмирания языка, когда то и дело кто-нибудь замечает — так сказать нельзя, это сказано неверно. Представьте себе — надеюсь, вам не покажется это слишком парадоксальным, — что вот, через некую дверь должны пройти сто человек, и я, опираясь на некоторые свои соображения, начинаю различать: так, это — настоящий человек, и этот — тоже, ну, а этот — ненастоящий. Жизнь не терпит, чтобы ее типизировали. Это сразу же обнаруживает себя гротескным образом, не так ли? Жизнь требует, чтобы все было в движении. Поэтому синтаксис, грамматика должны исходить не из мертвого рассудка, а из ощущаемой, переживаемой жизни. Это — путь к живому преобразованию языка.

25

Гете ввел в язык много диалектного. И вообще, это хорошее дело — диалектно оживлять нормативную речь; диалектное слово для ощущения теплее и ярче. Вот что нужно иметь в виду, поскольку речь идет о развитии, о совершенствовании языка. Вот что необходимо принять во внимание, если мы действительно хотим внести этику в речь. Это, конечно, не исключает из речи юмора. Фридрих Теодор Фишер написал замечательную статью о разнице между фривольностью и цинизмом. Там помимо этой основной темы есть также много замечаний об употреблении языка, о беспечном обращении с языком. И на самом деле, известные обязательства, которые человек может возложить на себя в отношении языка, явились бы хорошей этической школой для жизни в целом. Но это должно быть жизнью, а не тем, что устанавливают нормативно. Язык действительно уходит все дальше от жизни, когда постоянно указывают: этот оборот речи неверен, а правилен другой, совершенно определенный — и если бы речь шла об испанском языке, можно было бы сказать: оборот, затянутый в испанский сапожок.

26