Точно так же в деятельности воли сливаются вместе представляющая и собственно волевая деятельность. Когда мы чего-то хотим, мы развиваем к предмету желания симпатию. Но это оставалось бы чисто инстинктивной волей, если бы мы посредством антипатии не отделяли себя как личность от предмета желания. Симпатия к желаемому преобладает и в то же время уравновешивается привносимой в нее антипатией. Поэтому симпатия как таковая остается ниже порога сознания, лишь некоторая ее часть вливается в желание. В тех немногочисленных случаях, когда мы делаем что-то не просто по указанию рассудка, но с воодушевлением, самоотдачей и любовью, симпатия настолько преобладает в воле, что поднимается над порогом сознания, и сама наша воля предстает пропитанной симпатией, в остальном она открывается нам как нечто объективное, связывающее нас с миром. Подобно тому как в процессе познания антипатия к окружающему только в особых обстоятельствах достигает сознания, симпатия к окружающему поднимается в сознание лишь в исключительных случаях воодушевления, самоотдачи и любви. Иначе мы бы все делали инстинктивно. Чтобы вчлениться, как того требует от нас мир, в объективное, например в социальную жизнь, мы должны пронизать нашу волю мышлением — и тогда она вводит нас в общечеловеческое и в мировой процесс как таковой.

12

Представьте себе, какое опустошение произошло бы в человеческой душе, если бы в обычной жизни сознавалось то, о чем мы сейчас говорим. Если бы все это в обычной жизни сознавалось, тогда человек сознавал бы и часть сопровождающей его действия антипатии. Это было бы ужасно! Тогда человек постоянно чувствовал бы себя в атмосфере антипатии. Мудрое устройство мира заключается в том, что, хотя антипатия как сила и необходима нам, чтобы действовать, мы не сознаем ее, ибо она не поднимается выше порога нашего сознания.

13

Вглядитесь же в эту удивительную мистерию человеческой природы, которую ощущает каждый человек и которую должен вполне осознать воспитатель. В детском возрасте мы действуем более или менее из чистой симпатии. Как ни странно это звучит, но все, что ребенок делает — и даже когда шалит, — он делает из симпатии к данному действию, из симпатии к шалости. Входя в мир, симпатия проявляется как сильная любовь, как сильная воля. Но она не может оставаться таковой, она должна быть пронизана представлением, как бы непрестанно освещаться пониманием. Это происходит всеобъемлющим образом, когда к инстинктам мы присоединяем идеалы, моральные ценности. Теперь вы лучше можете понять значение антипатии в данной области. Если бы присущие ребенку инстинктивные импульсы в продолжение всей жизни сохраняли характер чистой симпатии, то мы развивались бы анималистически. Наши инстинкты должны стать нам антипатичны. Посредством наших моральных идеалов, которым инстинкты антипатичны, мы должны влить в них антипатию. Моральное развитие всегда несколько аскетично. Только это следует правильно понимать. Аскеза здесь означает упражнение в преодолении анималистического.

14

Все это показывает нам, в какой степени воля является не только волей в практической жизни, но насколько она пронизана представлением, познавательной деятельностью.

15

Между мышлением и волей находится область внутреннего переживания. В связи с тем что говорилось о воле и мышлении, вы можете сказать: от некоторой средней границы в одну сторону стремится все, что является симпатией, т.е. воля; в другую сторону — все, что является антипатией, то есть мышление. Но при этом человек представляет собой целое, ибо то, что преобладает с одной стороны, действует также и на другой стороне. Посреди, между мышлением и волей, находится внутреннее чувство, переживание, которое, с одной стороны, родственно мышлению, а с другой — воле. Как в душе в целом невозможно строго разграничить познавательную, мыслительную деятельность и деятельность воли, так же и в области внутреннего чувства мы не можем мыслительный элемент отделить от волевого. В переживании волевой и мыслительный элементы слиты воедино в еще большей мере.

рис. 6

16

Посредством простого самонаблюдения вы можете убедиться в правильности сказанного. Уже того, что было изложено, достаточно, чтобы видеть эту правильность. Я говорил, что воление, протекающее обычно объективным образом, может преображаться в деятельность, исходящую из энтузиазма, из любви. Вызываемая в обыкновенной жизни внешней необходимостью, воля пронизывается тогда переживанием. Если вы совершаете нечто из энтузиазма или любви, то в вас действует пронизанная субъективным чувством воля. Также при внешнем чувственном восприятии вы можете видеть, что к нему примешивается внутреннее чувство (гетевское учение о цвете). И когда чувственное восприятие перерастает в отвращение или, наоборот, в удовольствие — к примеру, от аромата цветов, — происходит непосредственное распространение внутреннего переживания на процесс внешнего чувственного восприятия.

17

С другой стороны, внутреннее чувствование пропитывает собою умственную деятельность. Однажды в Гейдельберге состоялся весьма примечательный философский спор — истории мировоззрений известно много подобных философских поединков — между психологом Францем Брентано и логиком Зигвартом^*. Оба господина спорили о том, как протекает процесс суждения. Зигварт считал: когда выносится суждение — например, «человек должен быть добр», — в него всегда вносится чувство. Брентано утверждал: вынесение суждения и внутреннее чувствование столь различны, что функция суждения, деятельность суждения становится непостижимой, если думать, что в ней присутствует переживание. Ему казалось, что в этом случае в суждение привносилось бы нечто субъективное, тогда как наше суждение должно быть объективным.

^* Франц Брентано (1838—1917) — известный немецкий философ, непосредственный предшественник феноменологии. Профессор философии в Вене. Идеи Брентано оказали влияние на многих известных философов XX века, таких, как Гуссерль, Шелер, Хайдеггер.
Кристоф Зигварт (1830—1904) — немецкий теолог и философ. Профессор философии в Тюбингене.

18

На примере этого спора мы видим, что ни психологи, ни логики не пришли к тому, к чему они должны были бы прийти, — к идее о взаимопроникновении душевных деятельностей. Рассмотрим же, что здесь в действительности происходит. Во-первых, мы имеем способность суждения, с помощью которой делаем заключения о чем-либо объективном. То, что человек должен быть добрым, не зависит от нашего субъективного чувства. Содержанию суждения надлежит быть объективным. Однако формированию суждения сопутствует и нечто иное. Само по себе объективно правильное еще не сознается нашей душой. Прежде чем судить о нем, его следует заполучить в сознание, а это невозможно без участия внутреннего переживания. Поэтому Брентано и Зигварт могли бы согласиться на следующем: да, объективное содержание суждения устанавливается независимо от деятельности нашего чувства; но для того, чтобы в субъективной человеческой душе появилась уверенность в правильности суждения, должно подействовать переживание

19

Вы видите, что с помощью нестрогого философствования, столь распространенного в наше время, трудно прийти к точным понятиям. Сегодня нет другого пути к выведению точных понятий, кроме духовной науки. Внешняя наука мнит себя обладающей точными понятиями и высокомерно относится к данным антропософски ориентированного знания, даже не подозревая о том, что используемые им понятия значительно точнее и строже тех, которыми пользуется она, — ибо они черпаются из самой действительности, а не из игры словами.

20