Доведенные до полноты выражения читка и декламация должны, правда, стремиться к тому, чтобы охватить то внутренне-художественное, что выяв­ляется при помощи языка. Но эвритмия облегчает достижение этого. В про­заическом языке дело сводится к тому, чтобы по возможности отчетливо охватить то, что надо выразить в слове или в предложении. Надо, по крайней мере, чтобы была мысль, что охватываешь. И чтобы достичь в отношении ясности как можно большего, пользуются в прозаическом языке так называе­мым определением. Это определение, конечно, ужасная вещь, потому что по­рождает мысль, что что-то выражено отчетливо, тогда как на самом деле добиваются лишь педантического выражения. Если кому-нибудь неясно зна­чение Слова, то никакое определение не поможет. Кроме того, даже при простом предмете исчерпывающее определение представляло бы собой нечто дви­жущееся по бесконечным извилинам. Потому что в противном случае вышло бы то, о чем я однажды говорил для примера: однажды привели определение «что такое человек» и установили, что это «такой предмет, который имеет две ноги, но не имеет перьев». На другой день некто принес гуся и сказал, что, согласно сделанному определению, — это человек, потому что у него две ноги и нет перьев (гусь-то был ощипан). Надо сказать, что гусь не всегда человек. Поэтому и приведенное определение не меткое.

31

Вы видите, что когда имеют дело с прозаическим языком, то стремятся дать выражение непосредственным острым очертанием, определяющим дан­ный предмет. При этом способе словесного выражения нельзя, да и не надо, останавливаться на художественном оформлении языка. При оформлении же языка из художественного всегда обращаются к фантазии, и искание должно быть, собственно, всегда направлено на то, чтобы к фантазии действительно обращаться, то есть, предоставить фантазии что-то совершить. А это достига­ется благодаря тому, что не прибегают к грубым определениям, а порождают представления, дающие фантазии возможность подойти к подразумеваемой вещи во внутреннем пластицировании, оформлении.

32

Если кто-нибудь скажет: «Вот водяная лилия», — и покажет при этом на водяную лилию, то он говорит прозой. Если же он скажет: «О, цветущий лебедь! » — то выразится поэтически, потому что водяную лилию белого цве­та, поднимающуюся из воды, можно себе представить в виде «цветущего лебе­дя». Можно, однако, поступить и наоборот, как сделал Гейбель. Это, пожа­луй, самое прекрасное, что он написал. Можно представить лебедя в виде плывущей лилии:

О Wasserrose, du bluehender Schwan,
О Schwan, du schwimmende Rose!
(О, Водяная роза, ты цветущий лебедь,
О, лебедь, ты плывущая роза!)

33

Правда при этом получаются неоднозначные выражения. Получаются лишь приблизительные выражения, приближающиеся друг к другу, однако они всегда наводят на то, что хотят обозначить.

34

На чем, например, основан этот образ — «цветущий лебедь»? Цветущий лебедь являет нам своим образом характер чего-то, чего нет в непосредствен­ной действительности. Это должен иметь образ. Мы должны чувствовать, что он не представляет ничего непосредственно существующего. Но с другой сто­роны, мы должны, вместе с тем, чувствовать побуждение выйти за пределы этого образа. Именно то, что лебедь не цветет и делает наши слова образны­ми, когда мы говорим: «Цветущий лебедь». Именно тогда, когда мы чувству­ем, что нам указывается на что-то ведущее за пределы предмета, именно тогда мы стремимся к тому, что должно быть высказано.

35

Внутреннее построение, оформление языка покоится на возможности находить образы. И вы, мои милые друзья, получите возможность находить эти образы, если вживетесь в тот факт, что звук как таковой, всегда представляет собой образ, стоящий не в более тесном отношении к тому, что он изображает, чем к тому, когда я говорю, обращаясь к водяной розе: «О, ты, цветущий лебедь». Это происходит потому, что связь звука с тем, что он обозначает, покоится не на абстракции, а на непосредст­венной жизни.

36

И таким образом, всякое использование звуков основано на том, что звук являет собой образ того, что он должен обозначить. Когда приучаются видеть образы в звуках, тогда научаются вместе с тем переживанию, которое необходимо для того, чтобы пользоваться образными выражениями. Возника­ет при этом понимание, что поэтический, художественный язык, будучи язы­ком оформленным, должен обладать образами.

37

Видите ли, когда я говорю лебедю: «О ты, плывущая роза», — или обра­щаюсь к лилии: «О ты, цветущий лебедь», — то я беру нечто характерное, присущее им обоим — ослепительную белизну. Собственно, общее между ними только ослепительная белизна, все остальное у обоих различно. Если я хочу выразить их отношение пространственно, то могу это обозначить только словами: ослепительная белизна у них общая, а все остальное различно.

38

Такие образы можно создавать. Они всегда являются метафорами. Мета­фора представляет собой в сущности такой образ, в котором использован один или несколько признаков, показывающих родственность двух подлежа­щих изображению предметов, причем один предмет, который имеют в виду, изображается при помощи другого предмета, который в виду не имеют. От одного предмета берется нечто для другого предмета. Таким образом мы получаем метафору.

39

Я намеренно даю не такую характеристику, какая дается обычно, потому что та характеристика не художественна. Я характеризую не с точки зрения логики, а пробую раскрыть характеристику метафоры, исходя из ее собствен­ных элементов.

40