В условиях нашей теперешней цивилизации получаешь такое впечатление, что мир всегда что-то причиняет человеку, потому что люди в большинстве случаев сидят со скрещенными ногами и делают таким образом жест Е! Таким образом, в этом жесте лежит то, что большинство людей считает, что мир им что-то сделал и что они должны стойко держаться против этого. Так художе­ственно, в жесте, можно постигать вещи.

21

Переходя затем к движению О, к жесту О, почувствуйте только, какой мир переживаний лежит в звуке О! А есть чистое удивление, чистое изумление, О означает исполненная понимания позиция (ein verstaendnissvolles Sich­stellen) по отношению к тому, что, главным образом, вызывает удивление. Потому что удивление вызывается всем, что мы охватываем сознанием, если мы только настоящие люди. Но О ставит нас в более интимное отношение к тому, что мы охватываем сознанием. Таким образом, существо О выражается в жесте, если человек ощущает не только себя, но, исходя из себя, ощущает другой предмет или другое существо, которое он хочет охватить сознанием. В наиболее чистом виде вы это можете представить себе, если, скажем, почув­ствуете к кому-нибудь любовь и охватите это существо руками. Тогда получа­ется соответствующий природе жест-движение О — согнутые полукругом руки, охватывающие что-то другое, изображающие движение О, жест О.

22

Мы имеем, таким образом, в изображении А нечто воспринимающее. Че­ловек берет (greifhinein) то, что производит его из Вселенной. В Е мы имеем уже некий слабый намек, указание на само переживание. Человек переживает нечто в связи с миром. В О мы имеем такой жест, в котором мир что-то переживает через человека благодаря тому, что человек охватывает нечто в мире. Он должен пытаться делать жест О так, чтобы уже с самого начала входить в конечное округление, то есть округлять руки с самого начала со­вершенно гибко. Вот тогда это действительно движение О! С самого начала входить в округление.

23

Теперь мы переходим к тому звуку, который подступает к человеку еще ближе, чем Е, который, так сказать, полностью и в совершенстве изображает самоутверждение человека: это / [И]. Это чистейшее самоутверждение. Я ведь часто обращал ваше внимание на «Ich» (я), которым мы пользуемся в обиходном литературном языке. В нем прежде всего самоутверждение /, а затем добавле­но дуновение, которое показывает: «мы представляем собой нечто состоящее в дыхании (ein in Atem-Bestehendes)». Но так далеко люди, ведущие разговор, не идут. Они основываются на чистом самоутверждении. Поэтому, например, у меня на родине говорят не «Ich», a «i». Там не кому не придет в голову сказать: «Ich haue dich durch (я поколочу тебя)». Мне приходит это выражение в голову, потому что оно часто сочетается с понятием «Я»; на моей родине это выражение употребляется повседневно. Итак, там не говорят: «Ich haue dich durch», а говорят: «I hau di durch!» Получается чистейшее самоутверждение. Il вот это чистое самоутверждение ощущается теперь, когда мы делаем жест /. При А мы идем центростремительно с двух различных сторон, при / идем из центра наружу и не имеем ощущения, что нечто охватываем, а вместо того чувствуем некое протяжение, мы чувствуем, как какое-то течение исходит из сердца через руку, через обе руки или через ноги, или через зрение — при помощи зрения можно ведь тоже проделывать I, через направление глаз, когда сознательно смотрят одним глазом, а другой оставляют в пассивном состоя­нии. Благодаря этому отчетливо возникает I.

24

В I не должно быть ничего от Л. Наоборот, обе руки должны быть протя­нуты так, чтобы они были как бы продолжением одна другой. Но достаточна и одна рука. Существенным при этом является ощущение протяжения, вытя­гивания, в то время как при А должно быть ощущение охвата, так, чтобы в звуке, который при этом проделывают, был налицо правильный внутренний акцент.

25

Если все эти особенности войдут в то, как мы делаем звуки (Laute) так же, как в то, что я недавно коротко передавал относительно музыкальной эвритмии (Ton-eurythmie), должно войти то, что выражается в музыкальных тонах, тогда все это становится действительно художественным. Вы должны, таким образом, мои милые друзья, следить не столько за тем, чтобы под­ражать внешней форме, сколько за тем, чтобы эта форма была внут­ренне оживлена так, чтобы при А вы испытали приятие, охбатывание в обеих руках чего-то идущего вам навстречу, а при I протяжение (вытягивание) рук из внутреннего.

26

Затем идет U [у], о котором мы уже говорили. Это не самоутверждение, напротив, это чувство преуменьшенности, охлажденности, оцепенения; своей удаленности, своего держания за самого себя (ein Sich-an-sich-halten). Если при Е должно в точности испытываться прикосновение одного члена к друго­му, то при U надо испытать сдержанность (das Zurueckhaltende).

27

Лучше всего делать U, сближая руки по возможности теснее одна к другой, однако это движение может состоять и в указании, что это соединение лишь име­ется в виду. Можно также, например, встать и прижать ноги одна к другой. Мы видели в некоторых случаях, что такое движение может быть сделано и назад.

28

Ei [ай]— этот звук можно лучше всего испытать, как я вам говорил вчера, если ощутить чувство ласки по отношению к совершенно маленькому ребен­ку: ei, ei, то есть, делать ei-ei и как бы при этом гладить ребенка. Это, безус­ловно, чувство интимного отношения к чему-либо. (Госпожа Л., проделайте-ка хорошенько Ei. Держите корпус прямо, совершенно не двигайте им, дер­жите его неподвижно). Не правда ли, вы чувствуете при этом, что в данном жесте заключается какое-то интимное отношение к вещи, но вместе с тем вы видите, что наша манера писать звук Ei, составляя его из Е и I, конечно, не заключается в звуке Ei. Звук Ei должен, напротив, ощущаться, как нечто безусловно единое. Мы подходим близко к Ei, если соединяем Е и /, но звук ei лежит между Е и I, и здесь, собственно, соединение не органическое. Отно­сительно более тонких оттенков мы еще поговорим.

29