F [Ф]. Его, пожалуй трудно ощутить в теперешней жизни, такой иссохшей в отношении речи. Но тут нам может прийти на помощь одно изречение, которое всем вам известно, потому что довольно широко употребляется: ког­да кто-нибудь знает свое дело, то говорят: «Он знает дело на ff». Это очень интересное ощущение. Сравним современное нам народное выражение: «Он знает это на ff», (a я ведь сказал, что буду пользоваться всем, что только можно собрать, чтобы сообщить ощущение к звукам, пусть это будет научно или ненаучно, и в большинстве случаев это будет ненаучное), итак, сравним это просторечное выражение с тем, что говорилось об F в древних мистериях, где слова: «Вначале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог», — были живыми, где было живо то, что я вам вчера разъяснил; когда действи­тельно ощущали все творческое, заключавшееся в Слове, в Логосе. «Логос» нельзя переводить: «Мудрость», как это делают некоторые современники, свидетельствуя этим о своем непонимании древних реалий, «Логос» надо переводить: «Слово», причем «Слово» надо понимать так, как мы это разъ­яснили вчера. Итак, когда в древних Мистериях говорилось о Слове, то (осо­бенно в передне-азиатских, африканских, южно-азиатских мистериях) гово­рилось следующее. Когда кто-нибудь произносит F, то выпускает дыхание из себя; дыхание же — это то, при помощи чего Божества сотворили человека, и что, таким образом, в воздухе, дыхании, дуновении ветра заключало всю муд­рость человека. Все то, чему мог научиться из йоги, например, индус, когда овладевал дыханием и исполнялся при этом внутренней мудростью — все это он чувствовал, когда выдыхал из себя F. И во время упражнений древнеин­дусский йоги человек действительно это чувствовал. Техника древней йоги состояла в том, что человек внутренне ощущал человеческую организацию, полноту мудрости. Выговаривая F, древний индус чувствовал, что в Слове к нему приходило сознание Мудрости. Поэтому F можно правильно испытать лишь тогда, когда почувствуешь смысл формулы, ставшей теперь малоизвест­ной миру, но употреблявшейся в египетских мистериях: «Если ты хочешь показать, что такое Изида, которой известно прошедшее, настоящее и бу­дущее, которая никогда не может быть разоблачена полностью, то должен это сделать в звуке F».

27

Наполнение себя Изидой через технику дыхания, переживание Изиды в выдыхании — вот что заключается в F. Таким образом, не вполне точно, но близко к тому F можно почувствовать так: «Я знаю» (Ich weiss). Однако в этом звуке много больше, чем «я знаю». «Я знаю» слишком еще бедно для обозначения сущности звука F. Поэтому-то ощущение F и было утрачено прежде всего. Звук этот надо, собственно, ощущать так: «Знай ты (то есть, тот другой, к которому обращаются; я ему говорю F, чтобы обратить его внимание на то, что я могу его научить), знай, что я знаю».

28

Поэтому я буду ощущать, как естественное, если кто-либо, желая кого-то научить, подойдет к нему и тем или иным способом дохнет на него F. Есть много интересных для изучения слов, в которых встречается F в том или ином сочетании, но это уже я предоставляю вам самим. Вы в свое время припомни­те то, что я вам сейчас сообщил относительно интимного ощущения F.

29

Относительно H я вам только что говорил. Это привевающее (Heran­wehende).

30

Ну, а теперь I [И]. Его можно ощутить, как самоутверждение, как проч­ное самоутверждение (Selbst-behauptung). В немецком языке есть одно удач­ное слово. Оно означает утверждение: «ja» (да), в котором выражается I, правда превращенный в согласный, а после него следует А — удивление, изумление. Утверждение нельзя выразить лучше, чем при помощи самоут­верждения и изумления. Мы говорили вчера, что изумление — это, собствен­но, человек. Если мы к нему добавим самоутверждение (ja), то получим отчет­ливое утверждение; /, таким образом, является самоутверждением. Далее вы увидим, какое значение имеет для эвритмического изображения то обстоя­тельство, что / всегда изображает защищающееся самоутверждение.

31

Удивительным звуком является L [Л], в нем слышится звук Е, но надо брать чистое L. Представьте себе, что делаете вы, когда заставляете звучать L? Вы пользуетесь вашим языком весьма искусно, когда заставляете звучать L: L-L-L. Вы ощущаете нечто творческое, образующее, когда заставляете зву­чать L. Можно было бы сказать так: если человек не особенно сильно голоден и выговорит весьма длинно и отчетливо L-L-L, то это его почти насытит. Таким образом, звук ощущается, как нечто реальное, совершенно так, как если бы мы ели какую-нибудь клецку, весьма вкусную, которую бы мы ввиду того что она не твердая, а наоборот, весьма мягкая, как бы растворяли на языке с особым внутренним удовольствием. Такое переживание можно иметь при отчетливом выговаривании: L-L-L. В нем есть что-то творческое, что-то образующее. И скульптору, пластически образующему форму, тоже, может быть, захочется как бы попробовать образованную им форму движением язы­ка, которое он делает, когда тхо произносит звук L.

32

Тот, кто языком может хорошо ощутить нос, причем в этом ощущении заключается в значительной степени образование L, тот, конечно, хорошо может пластически изобразить форму носа.

33

В древних мистериях говорили, что L является во всех вещах и существах творческим, образующим началом, это побеждающая материю формирующая сила.

34

Вы легко поймете, что EI [AЙ] — дифтонг — звучит, как если бы кто-нибудь с любовью приникал к кому-то. Лаская детей, пользуются этим звуком «EI-EI». Любовное проникновение, прижимание (liebevolles Angchmiegen).

35

Вслед за тем мы поговорим об M [M]. Мы увидим, что в нем есть что-то такое, что на все идет, принимает форму всего. Допустим теперь, мои милые друзья ( и это не какая-нибудь выдумка, шутка, игра, что я вам сейчас скажу, это взято из одной действительной, очень далекой истории) допустим, что у нас есть некая субстанция и мы предполагаем, что она сообщает материи форму. Проследим эту историю. К этой субстанции мы предъявляем прежде всего требование, чтобы она сообщила материи форму. В этом заключается ее сущность. Она должна сообщить материи форму, но сделать это так, будто любовно приникают к чему-то так, как гладят ребенка, прижимаясь к нему — «EI-ЕЙ». Она должна прижиматься. И она должна, дабы сохранить это, при­нять в себя некоторым образом и эту чужую форму, чтобы иметь такой же вид; то есть, она должна разумно подражать этой чужой форме. Ну, а теперь допустим, что мы хотим дать всему этому прозвучать, то есть мы скажем: сообщить материи форму: — L; прижиматься — EI; принять чужую форму — М. И вот у нас готово слово «Leim» (клей), которое необычайно характерно в немецком языке, независимо от всяких побочных, вытекающих из него сло­вообразований. То, что это вообще образуется и что в этом заключается как тайна деятельного, образующего язык гения — это именно то, в чем заключа­ется основа жизни этого гения языка. Случается иногда, что в каком-нибудь языке какое-то слово еще недостаточно ясно (оформилось). Оно вставляется затем в измененном виде в тот язык, который образовался позднее, но все же в виде, соответствующем первоначальному ощущению (если только у народа это ощущение к данному слову вообще имеется). Ведь понимание языков зна­чительно более сложно, чем это обычно думают. В отношении языков в насто­ящее время творится нечто ужасающее. Для современной внешней жизни, покоющейся на поверхностных условностях, это, конечно, подходит. Но на человеческую душу такое положение оказывает, прямо-таки, чудовищно опус­тошающее влияние. Невозможно выразить, сколь оно значительно. Берут, положим, какую-нибудь книгу или стихотворение на одном языке и пробуют выразить их на каком-нибудь другом языке. Берут в помощь словарь или подыскивают слово на другом языке по памяти. Считают при этом, что пере­вод сделан. Собственно говоря, то, что предполагалось перевести — переве­дено, но, говоря строго, от перевода при этом просто бегло отделались. Вот такой способ перевода с одного языка на другой и представляет собой самое ужасное, что может тут произойти.

36

Взглянем затем на этот вопрос с другой точки зрения: если мы допустим возможность, что некогда существовал первичный язык — один для всех (а надо сказать, что такой язык существовал), то откуда же тогда произошла такая масса языков? Каким образом могло произойти так, что, например, немецкое слово «Kopf» (голова) на итальянском языке звучит «testa»? Если мы говорим, что всякая вещь в языке прочувствована, то как могло произойти то, что итальянец почувствовал совершенно иные звуки? Он почувствовал «testa», тогда как немец почувствовал «Kopf». Ведь в переводе это значит одно и то же. Если голова по настоящему ощущается, то итальянец должен был бы сказать «Kopf», как немец. Почему же произошло различие языков?

37

Теперь я вам скажу кое-что, от чего вы, может быть, просто рассмеетесь, но все же это правда: по отношению к тому, что немец называет головой — «Kopf», итальянец сказал бы то же слово «Kopf», если бы он вообще имел ввиду это, но он называет совершенно не то, что немец обозначает словом «Kopf». Это лежит вне сферы его внимания. То, что мы по-немецки обознача­ем или, по крайней мере, называем словом «Kopf», у итальянца в его речи совершенно не встречается. Если бы оно встречалось, то он сказал бы совершенно так же, как немец, — «Kopf». Что же подразумевает немец, когда гово­рит «Kopf»? Милые мои друзья, когда немец говорит «Kopf», он имеет в виду форму, круглую форму. В слове «Kopf» — «голова» — правильно прочувст­вована круглая форма. Когда мы подойдем к К и будем располагать всем ос­тальным, что нам необходимо, то я смогу обратить ваше внимание на это еще раз. Немец подразумевает, таким образом, круглую форму. Посмотрим, как в представленном эвритмически слове «Kopf» круглое находится посередине. (Представляет). Тут у вас круглое (das Runde), в середине. То круглое, что находится наверху туловища, немец обозначает словом «Kopf» (голова).

38

Если бы итальянец так же ощутил находящуюся наверху туловища округ­лость, как и немец, то он сказал бы тоже «Kopf», а не «testa». Что же ощу­щает итальянец? Итальянец ощущает не округлость, он ощущает то, что, как мы говорим завещает (testiert), то, что заключается в слове «testament» (заве­щание, завет), то есть то, что завещает, высказывает, подтверждает — вот это ощущает итальянец и называет «testa». Он подразумевает, таким образом, нечто совершенно иное, нежели немец. Только кажется, что это одно и то же. На самом же деле эти слова совершенно отличны друг от друга в своей осно­ве. В одном случае по-немецки выражается то, что сидит наверху туловища в круглой форме. И если бы надо было выразить это совершенно отчетливо, в иных случаях, даже с некоторым оттенком презрения, то можно было бы сказать: «Kohlkopf» (кочан капусты). Тогда было бы уже совершенно ясно, что имеют в виду круглое, не правда ли?

39

Итальянец ощущает, однако, то, что находится наверху туловища, не как нечто круглое, а как нечто завещающее, свидетельствующее, устанавливаю­щее. И тут он поэтому говорит «testa». Вот что ощущается в этих словах.

40

И так происходит всегда, когда мы переводим. Мы переводим не созна­вая, что надо сперва обратить внимание на смысл, который надо уловить в другом языке. Подумайте, сколько в таком переводе по словарю внешнего! Мы при этом опускаем, обходим самое существенное. И все это остается вне нашего сознания.

41