Потом Гарун аль Рашид и его верный советник прошли через врата смерти. И все же, даже пройдя через смерть и находясь между смертью и новым рождением, они еще некото­рым образом преследовали свою цель — внести в европейс­кий мир арабский образ мышления с помощью распространяю­щегося в Европе разумного начала. Поэтому мы видим, что после того как Гарун аль Рашид прошел через врата смерти, душа его, словно проходя из Азии, из Багдада, через Африку, через Испанию и Западную Европу вплоть до Англии, — его душа, когда она проходила через духовные миры, через звезд­ные миры, не отрывала своего взора от Багдада, Передней Азии, Греции и Рима, — затем от Испании, Франции и вплоть до Англии. Это была такая жизнь между смертью и новым рождением, при которой все внимание было направлено на юг и запад Европы. И вот Гарун аль Рашид появился в новой инкарнации: он стал лордом Бэконом, Бэконом Веруламским. Бэкон и есть Гарун аль Рашид, прошедший через врата смерти и действовавший между смертью и новым рождением так, как я это сейчас описал. А его мудрый советник избрал другой путь: из Багдада через Черное море, через Россию — в Сред­нюю Европу. Обе эти индивидуальности устремились по раз­ным направлениям: Гарун аль Рашид — к своему следующему воплощению в качестве лорда Бэкона Веруламского; его же мудрый советник во время жизни между смертью и новым рождением не отрывал своего взора от того, что могло под­вергнуться влияниям с Востока; и вот он появился опять на Земле как великий педагог и автор «Пансофии», — как Амос Коменский. И из совместных действий обеих индивидуальнос­тей, живших прежде при Багдадском дворе, возникло теперь в Европе то, что стало развиваться независимо от христианства, в стороне от него, как некий устарелый арабизм, но находив­шийся под влиянием, так сказать, Разума, распространяемого Михаилом с Солнца.

22

Внешний физический военный натиск был отбит в боях фран­цузскими королями и прочими европейцами. Мы видим, как начатые с таким большим напором походы арабов и распростра­нение магометанской культуры на Западе терпят поражение, как приостанавливается и исчезает с Запада Европы магометанство. Но несмотря на то, что магометанству не удалось навязать куль­туре свою внешнюю форму, тем не менее оно стало новым арабизмом, — а именно, современным естествознанием, — сдела­лось, тем, что в смысле педагогики обосновал для мира Амос Коменский. Так в XVII веке распространился земной разум, в известной мере захваченный арабизмом.

23

Этим мы хотим указать на нечто такое, что заложено в той почве, в которую нам теперь приходится вносить семена антропософии. Надо очень внимательно рассмотреть это во всем его внутреннем спиритуальном значении.

24

В то время как в Европе распространялось пришедшее из Азии спиритуальное наследие блестящего Багдадского двора, в Европе распространялось и развивалось также и христиан­ство. Но аристотелизм распространялся в Европе с величай­шими затруднениями. Аристотелизм, перенесенный великими походами Александра в Азию и сделавшись там естествознани­ем, развивался могучим образом, исходя из достижений Греции; затем он был захвачен арабизмом. Про аристотелизм, проник­ший в христианскую культуру, восходившую в Европе, можно сказать, что он с самого начала распространялся здесь в «силь­ном разведении». И здесь он связал себя с платонизмом, опи­равшимся на древние греческие мистерии, — я говорил об этом в первой лекции.

25

Но мы видим поначалу, что аристотелизм распространяется в Европе совсем медленно, тогда как платонизм всюду осно­вывает школы. И одной из самых значительных была школа в Шартре в двенадцатом столетии, в которой действовали те великие индивидуальности, о которых я вчера упомянул: Бер­нард Сильвестр, Бернард Шартрский, Иоанн Солсберийский и в особенности Алан Островитянин. В школе Шартра велись совсем иные речи, чем в том направлении, где слышались от­звуки арабизма. В школе присутствовало истинное христиан­ство, — притом христианство, пронизанное светом древних ми­стерий, поскольку в то время еще возможно было иметь мистериальную мудрость.

26

А затем произошло нечто значительное: великие учителя Шартра, глубоко погрузившиеся с их платонизмом в тайны христианства и совершенно чуждые арабизма, прошли через врата смерти. И тогда в начале XIII столетия, в течение корот­кого времени, состоялся как бы великий небесный собор. Ког­да самые значительные учителя, во главе с Аланом Островитя­нином, скончались, то есть перешли в духовный мир, то они объединились там с теми, кто еще находился в высях в духов­ном мире, но должен был вскоре спуститься на Землю, чтобы по-новому представлять аристотелизм. И среди тех, кто гото­вился спуститься на Землю, были как раз те, кто во время Александра самым интенсивным образом, прилагая все свои внутренние душевные силы, принимали участие в осуществле­нии импульсов Михаила. Мы должны представить себе, — ибо так оно и было, — что на грани XII и XIII столетий в духов­ном мире встретились, с одной стороны, души, только что под­нявшиеся туда из мест христианского посвящения, одним из которых была школа Шартра, а с другой — души, готовив­шиеся спуститься на Землю, сохранившие в духовных сферах не платонизм, но тот аристотелизм, то внутреннее влияние Ра­зума, которое проистекало еще из предыдущей античной эпохи Михаила. Среди них были и те, кто говорил себе: «Мы были вокруг Михаила, когда мы вместе с ним лицезрели, как Разум спускался с Неба на Землю; мы были также вместе с ним при том великом космополитическом деянии, которое было выпол­нено Михаилом еще при старом способе его руководства Ра­зумом, когда он еще правил Разумом космически». И тогда произошло то, что учителя Шартра передали аристотеликам на ближайшее время правление духовными делами на Земле. Итак, платоники, которые могли, собственно, подчиняться только та­кому влиянию, когда Разум управляется именно «с небес», — эти платоники, эти учителя Шартра передали управление ду­ховной жизнью на Земле тем, которые тогда должны были спуститься на Землю и были как раз подготовлены, чтобы принять на себя правление мыслительной жизнью на Земле, правление разумом, ставшим собственностью людей.

27

И эти души, в которых еще сохранился отзвук импульса Михаила из предыдущей эпохи его правления, инкарнировались главным образом в ордене доминиканцев. Возникла схо­ластика, происходившая именно из ордена доминиканцев, кото­рая вела борьбу — горькую, но величественную, — по вопросу о том, как же обстоит дело с разумным мышлением. Это был великий вопрос, который в тринадцатом столетии присутство­вал в глубине душ основателей схоластики, — жгучий вопрос: что же происходит с водительством Михаила?

28

Тогда были люди, которых впоследствии назвали номина­листами, которые говорили: понятия и идеи — это лишь на­звания; в них нет ничего реального. Эти люди находились под ариманическим влиянием, ибо номиналисты, собственно, хотели полностью изгнать с Земли все проявления водительства Ми­хаила. Ибо когда они утверждали, что идеи — это лишь назва­ния, лишь слова, и что за ними нет ничего реального, это озна­чало, что они не хотят допустить на Земле действия водитель­ства Михаила. И ариманические духи говорили тогда тем, кто внимал им: космический Разум ускользнул от Михаила; он здесь, на Земле; не допустим же, чтобы Михаил снова пришел к власти над Разумом! — Но на том значительном небесном соборе, который состоялся при участии платоников и аристотеликов, как раз и был выработан план того, как должны далее осуществляться импульсы Михаила. И вот против номиналис­тов выступили реалисты из доминиканского ордена, которые говорили: идеи, мысли, — это реальности, живущие внутри ве­щей, а не просто названия.

29