Обладая достаточным пониманием, иногда задумываешься о том, как удивительно происходят некоторые события. В пос­ледние годы моей жизни в Вене я познакомился с одним ор­денским священником — Винченцем Кнауэром^*, написавшим книгу «Основные проблемы философии», которую я неоднок­ратно рекомендовал почитать антропософам. Эта книга вклю­чилась в продолжавшийся еще в девятнадцатом столетии спор между номиналистами и реалистами. Автор старался разъяс­нить читателям, насколько нелепы доводы номинализма, и на­шел для этого очень хороший пример. Я вспоминаю с глубо­ким чувством удовлетворения о том, как однажды в Вене я шел вместе с ним по Внутренней Вэрингер-штрассе; мы говори­ли о номинализме и реализме, и он со всем своим степенным энтузиазмом (о котором можно сказать, что в нем было много от поистине честной философии, тогда как другие философы были все же нечестными) сказал: «Я всегда поясняю моим ученикам, что то, что живет в вещах как идея, — есть реаль­ность, и обращаю их внимание при этом в качестве примера на овцу и волка. Номиналисты сказали бы о них обоих, об овце и волке, следующее: овца — это мускулы, кости, материя; волк тоже — мускулы, кости, материя. То, что как форма, как идея овцы осуществляет себя в мясе овцы, — это лишь название. «Овца» — это название, она как идея не есть что-либо реаль­ное. Так же обстоит дело и с волком: он тоже как идея не есть что-либо реальное: это лишь наименование. Но номиналистов можно легко опровергнуть», — говорил добрый Кнауэр, — «ибо достаточно им возразить: давайте волку некоторое вре­мя пожирать одно только овечье мясо, и если «идея» овцы не имеет никакой реальности, есть ничто, есть лишь наименование, а материя составляла бы в овце все, то волк должен был бы постепенно превратиться в овцу. Но он не становится овцой! Наоборот, он продолжает оставаться волком, реальным вол­ком. В том, что мы имеем перед собой как овцу, идея овцы как бы притянула материю и сформировала ее соответственным образом. Так же обстоит дело и с волком: идея волка притя­нула материю, собрала ее и сформировала».

^* Винченц Кнауэр (1828-1894 гг.). Главный труд - «Основные про­блемы философии в ее развитии и частичном разрешении от Фалеса до Роберта Гамфлинга». Вена и Лейпциг, 1892 г.

30

Но этот спор и был по существу той битвой, которую вели между собой номиналисты и реалисты: речь шла о признании реальности того, что можно постичь через разум.

31

Так доминиканцы должны были заблаговременно готовить предстоящую эпоху правления Михаила. И так как платоники, например, учителя Шартра, оставались после состоявшегося в начале тринадцатого столетия небесного собора в духовном мире и не имели сколько-нибудь значительной инкарнации, то земными делами разума должны были заниматься аристотелики, работая в этой области. И из схоластики, которая только в наше время была карикатурно искажена, ариманизована Римом, — тем не менее из схоластики произошло все современное стремление к разумности, поскольку оно не было захвачено арабизмом.

32

Так, мы видим в это время в Средней и в Западной Европе оба этих течения: с одной стороны — течение, с которым были связаны Бэкон и Амос Коменский, а с другой стороны — схо­ластику, то есть внесение в духовное развитие цивилизации того, что есть христианский аристотелизм и что должно было послужить подготовкой новой эпохи Михаила. Когда схолас­тики взирали в духовные сферы во времена правления пред­шествующих Михаилу Архангелов, то они говорили себе: там, в вышнем мире, находится Михаил, и надо дожидаться времени его правления. Надо подготавливать возможность того, чтобы в надлежащее время Михаил опять смог принять на себя прав­ление тем, что в связи с процессом космического развития, выпало из его сферы. Так развивалось то течение, которое было только впоследствии направлено католическим ультра­монтанством^* по неверному окольному руслу, но которое, впро­чем, само по себе сохранилось и продолжало начатое в ХШ веке.

^* Ультрамонтанизм (лат. ultra montes — по ту сторону горы) — выражение, означающее зависимость немецкого католицизма от Рима в XIX столетии.

33

Так возникло некое течение, которое работало непосред­ственно над земным разумом, исходя из основ аристотелизма. В нем жило также и то, о чем я говорил вчера: некто, остав­шийся на более продолжительное время около Алана Остро­витянина в духовном мире, спустился на Землю и, будучи мо­лодым доминиканцем, принес послание от Алана Островитяни­на другому, более старому доминиканцу, спустившемуся в зем­ное бытие раньше него. Тогда в европейской духовной жизни жила интенсивная воля к крепкому овладению мыслями. А на сверхземной жизни все это сказалось таким образом, что при­вело в начале XIX столетия к возможности осуществления великого мероприятия в духовном мире, в котором разыгры­валось в мощных имагинациях то, что впоследствии должно было стать на Земле антропософией. В первой половине XIX столетия и отчасти уже в конце XVIII столетия в небесных сферах объединились все те, кто были платониками под води­тельством учителей Шартра, находившиеся в это время между смертью и новым рождением, а также те, кто обосновал в Ев­ропе аристотелизм, и тоже довольно давно прошли через врата смерти. Они объединились для свершения некоего сверхзем­ного культа, в котором в мощных реальных имагинациях было представлено то, что в XX столетии должно быть опять осуще­ствлено спиритуальным образом в новом христианстве после того, как начнется в последней трети XIX столетия новая эпо­ха Михаила.

34

И кое-что из этого просочилось на Землю. Наверху, в ду­ховном мире, разыгрывалось в мощных космических имагина­циях то, что подготовило то разумное, но вполне спиритуальное творение, которое затем должно было появиться как ант­ропософия. А то, что тогда просочилось, оказало определенное влияние на Гёте. Оно проявилось у него, можно сказать, в миниатюрных образах. Тех великих, мощных образов, которые разыгрались там, наверху, Гёте не знал. Свои же миниатюрные образы он разработал в своей «Сказке о зеленой змее и пре­красной лилии»^*. — Чудесное явление! Мы видим, как все эти течения, о которых я говорил, продолжаясь, привели к тем мощным имагинациям, которые разыгрывались наверху, в ду­ховном мире, под водительством Алана Островитянина и дру­гих. И мы имеем то великое, что просочилось и вдохновило Гёте на рубеже XVIII и XIX столетий к написанию спиритуальной «Сказки о зеленой змее и прекрасной лилии». Это было, можно сказать, первым проявлением того, что разыгрывалось в духовном мире — в могучих имагинациях — в начале XIX и даже уже в конце XVIII века. Поэтому вы не должны удив­ляться, что в связи с этим сверхчувственным культом, свер­шившимся в первой половине XIX столетия, находится моя первая мистерия-драма «Врата посвящения»^**: она отражает в поэтической форме то, что разыгрывалось в начале XIX столетия, и по своей структуре несколько схожа со сказкой Гёте «О зеленой змее и прекрасной лилии». Ибо антропосо­фия после того, как она жила первое время в качестве имагинации в сверхчувственных сферах, должна была спуститься в земную сферу. Тогда в сверхчувственных сферах произошло некое событие. Большое количество душ, которые в разные времена были затронуты христианством, соединились с душами, которых христианство коснулось меньше и которые жили на Земле во время свершения Мистерии Голгофы или до этого. Обе эти группы душ объединились, чтобы подготавливать в сверхземных областях антропософию. Там были и индивиду­альности, стоявшие вокруг Алана Островитянина, о которых мы говорили, и те, которые, участвуя в доминиканском движе­нии, обосновали в Европе аристотелизм: с ними был связан также великий учитель Данте — Брунетто Латини. И в этой большой плеяде душ находилась большая часть тех, кто ныне, спустившись опять на Землю, объединяются в Антропософс­ком обществе. Те, кто сегодня чувствуют побуждение к соеди­нению в Антропософском обществе, совместно находились в начале XIX столетия в сверхчувственном мире, чтобы участво­вать в том мощном имагинативном культе, о котором я гово­рил.

^* Ср. : Рудольф Штейнер. Духовный склад Гёте в его выражении через «Фауста» и через «Сказку о змее и прекрасной лилии (1918, ПСС, т. 22). См. также лекцию от 8 июля 1924 г. в цикле «Эзотерические рассмотре­ния...», т. III (ПСС, т. 237).

^** См.: Рудольф Штейнер. Четыре мистерии-драмы (1910—1913, ПСС, т. 14), а также «Наброски, фрагменты и паралипомена к «Четырем мистери­ям-драмам» (ПСС, т. 44).

35

Это нечто такое, что связано с кармой антропософского движения. К этому приходят, когда рассматривают антропо­софское движение не только рационалистически, в его внеш­ней земной форме, но наблюдая те нити, которые ведут в ду­ховные сферы. Тогда видят, как это антропософское движе­ние нисходит на Землю. Да, в конце XVIII и в начале XIX веков было, можно сказать, «небесное» антропософское дви­жение. Тогда просачивается то, что Гёте передает в миниатюр­ных образах в своей «Сказке о зеленой змее и прекрасной лилии». Но затем, в последней трети XIX столетия, когда Ми­хаил, нисходя с Солнца на Землю, хочет взять на себя правле­ние земным разумом людей, это движение должно было тоже спуститься на Землю.

36

Со времени Мистерии Голгофы Христос соединен с зем­ным человечеством. Земное человечество не смогло его сразу внешне принять. Владычество Михаила правило последней эпохой космического Разума во время Александра. Ко време­ни же VIII столетия после Р.Х. космический Разум совсем ниспал в земное существование. Те, кто был связан с Михаи­лом, договорившись с платониками, приступили к такой подго­товке земного разума в области схоластического реализма, чтобы Михаил смог опять соединить себя с ним, когда он снова при­мется осуществлять свое правление начиная с конца 70-х го­дов XIX столетия, в последующем развитии цивилизации.

37

И теперь речь идет о том, чтобы Антропософское общество взялось за выполнение этой задачи, — задачи, которая состоит в том, чтобы не дать возможности отбить у Михаила челове­ческое мышление. Тут нельзя быть фаталистами. Тут можно только сказать: люди должны работать совместно с богами, с самим Михаилом. Михаил вдохновляет людей, чтобы на Земле появилась такая спиритуальность, которая вырастает из соб­ственного разума человека, — чтобы можно было мыслить и в то же время оставаться спиритуальным человеком, ибо это и означает правление Михаила. И за это должна вестись борьба внутри антропософского движения. Тогда в конце XX столе­тия опять появятся на Земле те, кто ныне ратует за антропо­софское движение, и объединятся на Земле с теми, кто были учителями Шартра. Ибо решение того небесного собора, кото­рый состоялся в начале XIII столетия, заключалось в том, что­бы аристотелики и платоники одновременно появились на Земле и совместно вели работу в том направлении, чтобы антропо­софское движение в XX столетии становилось все более и более цветущим, дабы в конце этого столетия благодаря объе­динению платоников и аристотеликов антропософия смогла достичь известной кульминации в земной цивилизации. Если люди смогут так работать, как это было предрешено, предопре­делено Михаилом, тогда Европа и вся современная цивилиза­ция сможет избавиться от гибели. И этого не достичь никаким иным образом! Возможный подъем цивилизации из состояния упадка связан с пониманием миссии Михаила.

38

Этим, мои дорогие друзья, я подвел вас к пониманию тайны Михаила, которая как раз в настоящее время бросает вызов мыслящим и стремящимся к спиритуальности людям. То, что многим кажется парадоксом, — а именно, что через антропосо­фию должно быть внесено нечто в духовное земное развитие, — это вы можете понять, ибо всевозможные демонически-ариманические власти делают людей одержимыми ими. Ариманические власти уже ликуют во многих телах людей, считая, что Михаил не сможет вернуть обратно свой ниспавший на Землю космический Разум. И это ликование было особенно велико в середине XIX столетия, когда Ариман уже верил, что Михаил не обретет заново своего — некогда космического — Разума, который прошел путь с Неба на Землю. Речь идет о великом, об имеющем гигантское значение деле. Поэтому не надо удив­ляться, что тем, кто участвует в этой борьбе, приходится узна­вать много удивительного.

39

Собственно, еще никогда ни о каком духовном движении не говорилось таких странных вещей, как об антропософии. Об антропософии говорят совсем курьезным образом! Даже са­мые просвещенные люди современности не могут понять ее спиритуального характера и связи с Мистерией Голгофы. Го­ворил ли вам кто-нибудь, что он видел человека, который, мол, одновременно и черный и белый? Я думаю, что человека, кото­рый стал бы вам говорить такое, вы сочли бы находящимся не в здравом уме. Но вот сегодня люди могут писать подобные вещи об антропософском движении. Так например, Морис Метерлинк^* развивает логические рассуждения вроде тех, как если бы кто-нибудь сказал, что он видел одновременно и чер­ного и белого, то есть одновременно являющегося и европей­цем и негром. В своей книге «Великая загадка» Метерлинк пишет обо мне как о носителе антропософии. Он говорит: «То, что мы читаем в Ведах, говорит и Рудольф Штейнер, один из самых ученых и в то же время сбивчивых оккультистов со­временности...» Когда кто-нибудь сказал бы, что он видел че­ловека, который одновременно является европейцем и негром, то его сочли бы сумасшедшим, — ну, а вот Метерлинк может совмещать понятия: «один из самых ученых» и «сбивчивый». И дальше он говорит следующее: «Когда Рудольф Штейнер не пускается в сбивчивые суждения и видения, — может быть, и правдоподобные, но отнюдь не доказуемые, — о доистори­ческих временах; когда он не пускается в астральные сообще­ния о жизни на других небесных светилах, то он обнаруживает весьма ясный и острый ум; и он понимает смысл этого судили­ща [имеется в виду суд Озириса. — Р. Ш.], и он необычайно хорошо освещает это уподобление души Божеству». Значит, выходит так: только когда он не говорит именно об антропо­софии, то у него ясный и острый ум. Так пишет Метерлинк. Но более того, он высказывает и вовсе странные вещи. Вот что он говорит: «Штейнер применяет свои интуитивные мето­ды, являющиеся разновидностью трансцендентальной психо­метрии, для того, чтобы реконструировать историю Атлантиды или показать нам, что происходит на Солнце, Луне и в других мирах. Он описывает нам следующие одно за другим измене­ния существ, становящихся человеком, и все это он делает с такой уверенностью и точностью, что начинаешь себя спраши­вать, после того как с интересом прочитал его введение, в котором он выказывал себя весьма беспристрастным, логич­ным и широким умом, — не сошел ли он внезапно с ума, или же имеешь дело не то с шарлатаном, не то с действительным визионером?!» Подумайте же теперь, что это значит! Метерлинк утверждает, что когда я пишу свои книги, то введения в них написаны так, что ему приходится сказать, что он имеет дело с человеком, обладающим «весьма беспристрастным, ло­гичным и широким умом». Но когда он читает далее мои книги, то он перестает понимать, что я такое: сошел ли я внезапно с ума, или я шарлатан, или же я действительно визионер?! Но я ведь написал не одну книгу. И в каждой книге я пишу вначале введение. И вот я написал книгу. Метерлинк читает введение. И я представляюсь ему человеком, обладающим «весьма бес­пристрастным, логичным и широким умом»; затем он читает дальше, и я представляюсь ему таким, что он говорит: «Не знаю, сошел ли Штейнер внезапно с ума, или он просто шарлатан, или же он визионер?!» — Далее: я пишу вторую книгу, и когда Метерлинк читает ее, то пока он читает введение, я для него опять-таки становлюсь «весьма беспристрастным...» и т. д.; и снова он читает дальнейший текст и не знает — сошел ли я с ума, или я шарлатан, или же действительно визионер?! И так каждый раз. Подумайте только, люди говорят: «Когда мы чита­ем твои книги, то вначале ты кажешься нам очень разумным, а затем внезапно сходишь с ума!» Но что это за удивительные авторы, которые, когда они начинают писать, то вполне логичны, а дальше вдруг сходят с ума; а при написании следующей книги они снова переключаются: вначале они логичны, а потом сходят с ума! И в таком «ритме» дело идет дальше и дальше. Ибо ведь в мире все построено на ритмах.

^* Морис Метерлинк (1862—1949 гг.) — поэт, прозаик, Нобелевский лау­реат. «Великая Загадка» претендовала на обзор мировой тайноведческой литературы от Вед до Новейшего времени.

40

Но из этого примера вы можете увидеть, как даже наиболее просвещенные люди современности воспринимают то, что дол­жно служить в мире основой эпохи Михаила, — то, что долж­но быть совершено, чтобы земным человечеством опять был обретен космический Разум, выпавший в восьмом столетии из-под власти Михаила, — что произошло сообразно ходу миро­вого развития, сообразно Провидению. Вся традиция Михаила должна быть пересмотрена. Михаил, попирающий ногами дра­кона: этот образ правомерен, — образ, изображающий Архи­стратига Михаила, как он выступает представителем космичес­кого Духа, противостоя ариманическим властям, которых он попирает ногами.

41

Эта битва более, чем какая-либо другая битва, перенесена в человеческое сердце. Она теперь сосредоточена там, начиная с последней трети XIX века. И решающим станет то, что в тече­ние XX века совершат человеческие сердца в связи с этим космическим деянием Михаила. В течение этого двадцатого века, после того как истечет первое столетие со времени окон­чания Кали Юги, человечество окажется опять либо перед могилой всякой цивилизации, либо перед началом той эпохи, когда в душах людей, соединивших в своем сердце разум со спиритуальностью, битва Михаила будет закончена победой импульсов Михаила.

42