А когда жизнь идет дальше, от смены зубов до половой зре­лости, тогда то самое, что работает в человеке, становится более или менее сокрытым. Оно все еще работает над пластический выработкой организма, занимается его чеканкой вплоть до двад­цать первого года жизни; но с семилетнего возраста оно меньше, чем прежде, работает над телесностью человека, и еще меньше занимается в период от момента наступления половой зрелости до двадцать первого года жизни. Но зато теперь приходит не­что другое. Если вы в своей душе вообще имеете способность к таким наблюдениям над человеком и если вы дали созреть этой способности при наблюдении этого чудесного явления — того, как физиономия ребенка раскрывается месяц за месяцем, год за годом, и если вы теперь проникаете взором в то, что раскрывает­ся в жестах ребенка, когда барахтанье и дрыганье сменяется чудесно одухотворенными движениями его конечностей, — если вы таким образом развили тонкое прозрение в отношении всего этого, тогда можно углубить это прозрение. И тогда обретают внутри себя более тонкий душевный организм внешних чувств. Тогда возникает возможность наблюдать, как у ребенка от се­милетнего до четырнадцатилетнего возраста, т. е. от смены зу­бов до наступления половой зрелости, выразительность лица и жестов продолжает развиваться, но не так резко, как раньше, а в более сокрытой форме; и если к ребенку подступают посред­ством надежного внутреннего чувства, действующего подобно душевному оку, — тогда появляется возможность наблюдать, как у него тайным образом продолжает формироваться его тело. И при таком наблюдении телесного формирования между 7-летним и 14-летним возрастом, если оно проводится интимным образом, может развиться способность ясновидческого прозре­ния в жизнь, предшествовавшую земному существованию, между смертью и новым рождением, — до нисхождения в это зем­ное существование.

10

Видите ли, мы должны вновь и вновь обращаться к таким вещам. Мы должны суметь сказать следующее по отношению к ребенку в его первые семь лет жизни: о человек, вокруг тебя не только природа, открывающаяся посредством внешних чувств. Во всем том, что открывается тут в восприятиях внешних чувств, — в цветах, в формах, — во всем этом живет дух. — Но это чудесно: во всем прозревать провозглашающий о себе дух и затем воспринимать его отраженным, как в зеркале, в посте­пенном одухотворении физиономии ребенка. Если пережива­ешь это с истинным душевным углублением и с благоговением перед жизнью вновь и вновь делаешь это деятельным в своей душе, — тогда потом, на основе этого благоговения, перед тобой предстает при наблюдении ребенка от 7-летнего до 14-летнего возраста, как на Земле в человеке действует его предземное существование между смертью и новым рождением. И если душевно прочувствуешь это внешнее, телесное развитие чело­века, тогда ощутишь, что в нем больше не правит то, что при­сутствует в земном окружении, теперь в формировании чело­века правит его второй физический организм, который мы сами создаем себе, лишь сообразуясь с моделью первого.

11

Это может стать чем-то очень значительным в жизни. И человечество должно научиться ясновидчески созерцать са­мого человека. Тогда в жизни произойдет тот процесс углуб­ления подсознания, без которого дальнейший прогресс циви­лизации просто невозможен. Ибо наша цивилизация стала совсем абстрактной, целиком абстрактной! Мы можем в на­шем обычном сознании вообще только думать, — причем и думать, собственно, лишь о том, что привито нам. К таким тонкостям восприятия, какие я сейчас описал, мы ведь больше совсем не приходим. Поэтому люди ныне проходят мимо друг друга, расходятся. Человек научен кое-чему в отношении животных, растений, минералов, но он не научен ничему в отношении тонкостей человеческого развития. Вся эта душев­ная жизнь должна стать гораздо более интимной, должна стать внутренне тоньше, нежнее, — и тогда мы опять будем кое-что прозревать об этой жизни. И тогда, исходя из самого челове­ческого развития, мы проникнем взором в предземную жизнь.

12

Потом наступает то, что примыкает к половой зрелости, — период времени от половой зрелости до 21-22-х летнего воз­раста. Что же являет нам тогда человек? Он являет нам — для обыкновенного сознания — полное преобразование сво­ей жизни по сравнению с предыдущей, но на грубый лад. Мы говорим о годах грубых выходок, хамства и тем самым отме­чаем то, что мы сами сознаем: происходит изменение жизни человека. Он больше выражает вовне свое нутро. Однако если мы при наблюдении первых двух эпох жизни человека усвоили себе более тонкое ощущение, тогда то самое, что об­наруживает человек после достижения половой зрелости, яв­ляется нам как некий другой человек, - действительно, как некий другой человек. Он становится тогда уже явственно видным сквозь физического человека, находящегося перед нами; и то, что «выстреливается» в грубых выходках, но про­является также и в кое-чем прекрасном, — это обнаруживает­ся как некий другой, подобный тени человек в человеке, нахо­дящемся перед нами. Нам необходимо видеть этого другого, подобного тени человека. Ныне повсюду встает вопрос об этом другом человеке. Но наша цивилизация не дает на него никакого ответа.

13

Чрезвычайно многое произошло в духовно-физическом раз­витии Земли на рубеже XIX и XX столетий. Это предчув­ствовали древние представители Востока, когда они говорили о том, что с концом XIX столетия заканчивается Кали Юга, мрачный период, и начинается светлый период. Он и начался, но только люди не знают об этом, ибо своим характером они все еще пребывают в XIX столетии и по инерции продолжа­ют тащить его представления в своих душах. А вокруг нас уже ясный свет. И мы нуждаемся лишь в том, чтобы прислу­шаться к тому, что хочет открыться из духовного мира; мы можем это воспринять. И как раз потому, что юношеская душа особенно восприимчива, в их душах на этом рубеже веков рождается неопределенное стремление точнее узнать челове­ка, интимнее в него всмотреться. Кто родился на рубеже веков, тот инстинктивно чувствует, что надо гораздо больше знать о человеке, чем о нем могут сообщить окружающие люди.

14

Вот таким образом он живет, подрастает и инстинктивно чувствует, что надо гораздо больше знать о человеке, но никто не дает ему этого. А в юности ищут человека, делают все, чтобы обрести его. Юноше становится совсем неудобно быть с теми, которые были взрослыми, когда он был ребенком, ибо он хотел от них нечто узнать, а они ничего не знали о суще­стве человека. Современная цивилизация не может ничего сказать, ничего не знает о человеческом духе. Это никак не сравнимо с прошлыми эпохами, когда взрослые из полноты душевного переживания знали и умели очень многое сказать юношеству о человеке. Когда были еще живыми реальные представления, тогда взрослые еще очень многое знали, что сказать. Ныне они ничего этого не знают. Поэтому юноши захотели бежать и бежать куда-то, чтобы узнать что-то о чело­веке. Они стали перелетными птицами, некими следопытами; они бегут прочь от тех людей, которые ничего не могут ска­зать им, — бегут в поисках того, кто может поведать нечто о природе человека.

15

Здесь — исток юношеского движения двадцатого столе­тия. Чего в конце концов хочет юношеское движение? Оно хочет поднять этого, подобного тени человека, который появ­ляется после наступления половой зрелости и который живет в человеке! Юношество хотело бы получить такое воспитание, которое помогло бы постичь этого второго человека. Кто он? Что он, собственно, представляет собой? Что именно выступа­ет из человеческого тела, в котором сформировалась вырази­тельная физиономия и жесты и в котором в течение второй жизненной эпохи, от смены зубов до половой зрелости, обра­зовалось то, что имеет предземное существование? Что же такое обнаруживается теперь как нечто совсем чуждое, что «выстреливает» из человека тогда, когда он теперь, после до­стижения половой зрелости, сознает свою свободу, идет к дру­гим людям, ищет объединения с ними, исходя из некоего внут­реннего импульса, основанного на необъяснимом для него душевном устремлении? Что это за человек, — этот другой человек, который тогда появляется? Он есть тот, кто жил во время прошлой земной жизни и теперь, подобно тени, вклю­чен в нынешнюю земную жизнь. Человечество будет учиться постепенно принимать во внимание действие кармы в том, что на своеобразный лад «выстреливает» в человеческую жизнь с момента наступления половой зрелости. Когда человек ста­новится способным произвести некое человеческое существо, подобное ему самому, тогда в нем в качестве импульсов выс­тупает то, чем он являлся в прошлых земных жизнях. Одна­ко многое еще должно проявиться в человеческом характере, чтобы могло выступить отчетливое переживание того, что я сейчас вам описал.

16

Посмотрите на ту огромную разницу между себялюбием и любовью к другому, которая существует для обыкновенного сознания. Все люди достаточно хорошо понимают себялюбие, ибо все так охотно имеют его в себе! Это — вне сомнений. Также и те, которые думают, что они не склонны к себялюбию, — тем не менее с удовольствием пользуются им. Совсем не­многие люди (чьи кармы надо точно исследовать) говорят, что они не склонны к себялюбию. С любовью к другому дело обстоит уже сложнее. Она, наверное, может быть очень не­поддельной, но вместе с тем очень часто помрачается приме­сью себялюбия. Любовь к другому охотно питают потому, что он делает для вас то или иное, или же потому, что он находит­ся возле вас, — то есть по многим причинам, которые внут­ренне связаны с себялюбием. Однако в жизни можно научиться неэгоистической любви. Она также существует. Можно по­степенно научиться изгонять эгоистическую любовь из ис­тинной любви. Тогда научаются действительной самоотдаче другому, вхождению в другого.

17

И, видите ли, при этой самоотдаче другому, при этой неэго­истической любви можно опять-таки воспитать в себе то чув­ство, которое надо иметь по отношению к себе самому, если хочешь обрести память о прошлых земных жизнях. Ибо пред­ставьте себе, что вы — человек, родившийся, скажем, в 1881 году; вы живете до сих пор, а раньше вы были человеком, который родился, скажем, в 737 году и умер в 799 году. Теперь существует человек, который, как определенная личность, расхаживает в XIX, XX столетиях; а в прошлой земной жиз­ни некая личность, которой были вы сами, расхаживала в VIII столетии. Обе эти личности связаны между собой жизнью между смертью и новым рождением. Но если вы хотите иметь память о том человеке, который расхаживал тогда, в VIII сто­летии, то вы должны любить себя только так, как вы любите кого-то другого. Ибо тот человек, который расхаживал в VIII столетии и который теперь в вас, — он стал для вас таким же другим, чуждым человеком, каким для вас является теперь другой человек. Вы должны суметь так отнестись к вашей предшествовавшей инкарнации, как вы относитесь теперь к какому-либо другому человеку, — иначе вы не придете ни к какому воспоминанию о вашей прошлой инкарнации. Вы не придете также к объективному постижению того, что высту­пает в человеке при наступлении половой зрелости в каче­стве подобного тени, другого человека. Но если неэгоистичес­кая любовь станет способностью познания и если себялюбие станет настолько объективным, что вы сможете самого себя наблюдать как другого человека, — тогда вы пролагаете путь к тому, чтобы сперва хотя бы в смутном чувстве заглянуть в вашу прошлую жизнь. Это должно быть опять-таки связано с таким наблюдением человека и его своеобразия, какое я охарактеризовал.

18